Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 11)

Сергей шёл по коридору, как по минному полю. Сопромат прогулял третий раз – плевать. Формулы сопротивления материалов не помогут, когда сама жизнь трещит по швам. Из аудиторий неслось бормотание преподавателей – старых, уставших людей, читающих лекции, в которые сами не верят. «Диалектический материализм» – философия для рабов, придуманная рабами.

У окна маячила фигура. Длинные волосы – вызов системе, где даже бакенбарды считались экстремизмом. Джинсы-клёш, майка с «The Who» – нарисованная маркером, жалкая попытка прикоснуться к недостижимому Западу. Александр Пантыкин. Человек, который думал, что музыка может что-то изменить. Наивный идиот. Но талантливый идиот – а это уже кое-что в стране, где бездарность возведена в норму.

– Серёга? – Пантыкин отлип от стены, как плесень от сырого угла. Протянул руку – мозолистую от струн, но всё ещё живую. Не все руки в Свердловске живые. У большинства – протезы души. – Слышал про твой «Катран». Говорят, устроил филиал ада с подсветкой.

– Преувеличивают, – Сергей знал: в СССР любой успех нужно преуменьшать. Зависть убивает быстрее пули.

– Да ладно скромничать. Я мимо проходил – у вас там эпилептикам вход воспрещён. Такие вспышки, что глаза выжигает. Но народу нравится. Хлеба нет – дайте зрелищ.

Уборщица тётя Клава в конце коридора возила шваброй – размазывала грязь философски равномерно. Вся советская уборка – не убрать грязь, а распределить её социально справедливо.

– Короче, мутится тема, – Пантыкин понизил голос, хотя подслушивать было некому. Паранойя – профессиональная болезнь советского человека. – Концерт. Большой. Настоящий рок, не комсомольская самодеятельность с гармошкой.

– Где? В актовом зале института? – Сергей усмехнулся. – Там после девяти даже дышать нельзя.

– ДК железнодорожников. Директор – алкоголик с пониманием. За процент от кассы готов душу дьяволу продать. Хотя какая у него душа – одни метастазы.

«Беломор» дымил в руках Пантыкина, как кадило на отпевании. Они курили, глядя в окно на первокурсников, марширующих на военной кафедре. Будущее пушечное мясо для войны, которая не случится. Но они будут маршировать до пенсии. Потом научат маршировать своих детей. Круговорот идиотизма в природе.

– Состав какой? – Сергей считал в уме. Музыканты – это риск. Каждый со своими тараканами, амбициями, страхами.

– «Урфин Джюс» – мы. «Трек» – они жёсткие, играют так, что штукатурка осыпается. «Автограф» хотим, но они уже звёзды. Звёзды в СССР – это те, кому разрешили светить. Тусклым светом, по расписанию, но светить.

– И что от меня надо?

– Свет. Настоящий. Твои прожектора. – Пантыкин смотрел в глаза, проверяя реакцию. – Не спрашиваю, откуда они. В этой стране у всего криминальная биография. Главное – они есть.

Информация утекла. Сергей это понял. В Свердловске секретов не бывает – город маленький, все друг друга знают, все друг друга продают.

– Допустим. Какие условия?

– Двадцать пять процентов от сборов. Зал на четыреста мест, но впихнём восемьсот. Как сельдей в бочку. По два рубля билет – считай сам.

Тысяча шестьсот. Минус расходы – восемьсот. Четверть – двести. За вечер. Месячная зарплата инженера за одну ночь. В стране, где инженеры получают меньше грузчиков, это почти революция.

– Тридцать процентов, – Сергей торговался автоматически. В СССР все торгуются – за место в очереди, за справку в поликлинике, за право дышать.

– Двадцать пять. Но ты становишься постоянным светооператором. У нас планы. Официальный рок-клуб. Первый в стране.

– Официальный рок-клуб в СССР? – Сергей чуть не рассмеялся. – Это как официальный бордель в монастыре.

– Времена меняются. Брежнев подыхает. Андропов… он умный. Понимает: лучше пусть молодёжь на концертах прыгает, чем баррикады строит.

Наивность. Трогательная, самоубийственная наивность. Андропов не даст прыгать. Он посадит всех, кто прыгает не в такт. Но Пантыкин этого ещё не знал. Ещё верил.

– Ладно, по рукам.

Пожали руки. Сделка. Ещё один шаг в пропасть, которая называется «нелегальный бизнес в СССР». Каждая сделка – гвоздь в крышку будущего гроба.

– Через две недели, суббота. ДК железнодорожников. Приезжай с утра – настраивать будем.

– Приеду.

Пантыкин умчался – репетиция, подготовка, вечная война с системой, которая не любит тех, кто высовывается. Сергей остался у окна. Смотрел на доску объявлений внизу. «Создаётся рок-группа. Энтузиазм обязателен, талант желателен». Энтузиазм. В стране, где энтузиазм – это психическое расстройство.

Вышел на улицу. Октябрьский Свердловск – серый, холодный, пахнущий химическими выбросами. Город-завод, город-тюрьма, город-морг. И где-то в этом морге готовился концерт. Попытка оживить мертвеца электрошоком.

Двести рублей за вечер. Хорошие деньги. Но Сергей уже знал – в СССР за хорошие деньги платят плохой судьбой. Чем больше заработаешь, тем больше срок. Арифметика простая, как тюремная параша.

Но он пойдёт на этот концерт. Привезёт прожектора. Сделает свет. Потому что выбора нет. В этой стране у тебя два пути – медленно сдохнуть от тоски или быстро сгореть, пытаясь жить. Он выбрал второе.

Через две недели состоится концерт, который войдёт в историю. Или все сядут по статье «незаконная предпринимательская деятельность». В СССР это одно и то же – история пишется в тюремных камерах.

Сергей шёл по улице, и каждый шаг отдавался в голове погребальным звоном. Он ещё не знал, что доживает последнее десятилетие великой страны. Что рок станет официальным. А Пантыкин станет легендой, дедушкой Свердловского рока.

Но это всё потом. А сейчас – октябрь восемьдесят первого, Свердловск, и призрачная надежда заработать двести рублей за ночь.

В стране, где надежда – это форма безумия, а безумие – единственная форма нормальности.

Столичный комбинатор

Москва, восьмидесятый год. Олимпиада на носу, город вылизан как кот перед свадьбой – фасады покрашены, бомжей выслали за сто первый километр, в магазинах появилась колбаса (правда, только для иностранцев, но это детали).

Здание на Гоголевском бульваре – сталинский ампир во всей красе. Колонны толщиной с секвойю, лепнина как у Растрелли на стероидах, величие империи, которая уже трещит по швам, но ещё делает вид, что всё в ажуре. Редакция «Советской культуры» – третий этаж, паркет скрипит как старый диван в момент оргазма, из окон вид на бульвар, где дипломаты выгуливают своих жён, а КГБ выгуливает дипломатов.

Валерий Положенцев восседал в кожаном кресле – трофейное, из бункера Геринга, как врал предыдущий хозяин (на самом деле из ГУМа, но легенда красивее реальности). На Валере – итальянский костюм из последней командировки. Ткань нежная, как первый поцелуй, крой безупречный, как алиби вора. В таком костюме даже последний подлец чувствует себя джентльменом.

Телефон у уха. На проводе – Борис Ефимович Злотников, начальник международного отдела Госконцерта. Человек-шлагбаум: кого пустить за границу, кого завернуть обратно в СССР, где единственная заграница – это сон после водки.

– Разумеется, Борис Ефимович! – Валера вещал голосом придворного евнуха, умело балансируя между подобострастием и достоинством. – Завтра в девять ноль-ноль, как космонавты! Прямой рейс до Берлина, борт командира Сидорова – летает как Чкалов, только трезвый!

В трубке булькало, как в желудке после солянки. Злотников говорил скороговоркой – привычка человека, который знает, что его подслушивают даже мысли.

– Иосиф Давыдович в блестящей форме! – продолжал Валера, любуясь своим маникюром (вчера в «Интуристе», мастер из Прибалтики – золотые руки и язык без костей). – Готов нести советскую песню как Александр Матросов – на амбразуру! «Подмосковные вечера» отрепетированы до состояния нирваны. «День Победы» звучит так, что плачут даже немцы. А «Очи чёрные» – это вообще оружие массового поражения!

– Кобзон – это актив, – прокашлялся Злотников. – Но у меня к вам личная просьба. Деликатная, как девственность в борделе.

Валера выпрямился. «Деликатная просьба» на советском новоязе означала «нелегальщина за хорошие бабки».

– Весь во внимании, как Штирлиц на явке!

– Супруга моя… женщины, сами понимаете… как дети, только хуже… – Злотников мямлил, как импотент на исповеди. – «Опиум» от Ив Сен-Лорана ей подавай. В KaDeWe есть, тридцать миллилитров. Тёще – «Шанель номер пять», она у нас консерватор, как Суслов. Дочке – «Анаис Анаис», молодёжная тема.

Валера строчил в блокноте. «Опиум» – восемьдесят марок, «Шанель» – сотня, «Анаис» – шестьдесят. На таможне один флакон – личное пользование, остальное – играем в партизан.

– График у меня как у белки в колесе, – Валера включил сомнения. – Концерты, приёмы, интервью с идиотами из «Нойес Дойчланд». Берлин кишит штази как борщ мухами. За советскими следят даже в туалете!

– Валерий Иванович, родной! – Злотников заголосил как тенор в опере. – Я же не жлоб какой-то! Гонорар ваш – сто пятьдесят?

– Высшая категория, заграница всё-таки.

– Давайте триста! За риски! Плюс двойные суточные – оформим как сверхурочные! И словечко замолвлю насчёт Вены. Там культурный атташе нужен. Три года минимум!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.