Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 2)

Виталик допел, вернул микрофон. Певица чмокнула его в щёку – жест отработанный, губы даже не коснулись кожи. Но Виталик был на седьмом небе.

– Видел?! Поцеловала! При всех!

– Герпес подхватишь, – буркнул Гена.

– Завидуй молча!

Концерт подходил к финалу. Последняя песня – патриотическая, про Россию-матушку. На экране за сценой – кремлёвские купола, берёзки, пшеничные поля. Китч чистой воды, но зал встал. Кто-то даже прослезился.

– Вот это и есть наш шоу-бизнес, – сказал Гена, направляясь к выходу. – Силикон, автотюн и берёзки. Формула успеха.

– Куда ты? Ещё выход на бис будет!

– На бис она споёт то же самое. Я лучше в бар пойду. Там хотя бы водка настоящая.

Ушёл, оставив Виталика наслаждаться последними минутами шоу. На сцене певица раскланивалась, ловила цветы из зала. Улыбалась. Махала рукой. Изображала счастье.

А в голове у неё крутилась только одна мысль – скорее бы в гримёрку. Снять это платье, которое жмёт. Стереть макияж толщиной в сантиметр. Выпить коньяка – для голоса, конечно. И забыться хотя бы на пару часов.

Пока не начнётся следующее шоу.

Потому что шоу должно продолжаться.

Всегда.

Питоны в объятиях

За кулисами «Крокус Сити Холл» царил организованный хаос. Узкий коридор, заваленный кейсами с аппаратурой, походил на кишки какого-то монстра, переваривающего таланты и выплёвывающего звёзд. Стены, выкрашенные когда-то в бежевый, теперь покрыты отпечатками грязных рук, следами от кейсов и автографами тех, кто считал себя достаточно важным, чтобы оставить след в истории.

Пахло потом – густым, почти осязаемым. К нему примешивался запах дешёвой косметики из гримёрок, спирта от влажных салфеток, которыми протирали микрофоны, и того особенного аромата страха, который источают артисты перед выходом на сцену. Страха облажаться, забыть слова, упасть, спеть мимо ноты – тысяча вариантов провала, и каждый караулит, как гопник в подворотне.

По коридору сновали люди – костюмеры с вешалками платьев, звукорежиссеры с наушниками на шее, администраторы с рациями, охранники с каменными лицами. Все при деле, все заняты, все изображают важность своей роли в этой машине по производству иллюзий.

У гримёрки номер семь – самой большой, со звездой на двери – столкнулись две фигуры.

Первая – ДИВА. Женщина неопределённого возраста, но определённо за пятьдесят. Лицо стянуто подтяжками так, что улыбка превратилась в оскал. Волосы цвета воронова крыла – парик за тридцать тысяч, из натуральных волос индийских девственниц. Платье от Валентина Юдашкина – специально для этого концерта, полмиллиона рублей. Но выглядело как занавеска из борделя времён НЭПа – слишком много блёсток, слишком много декольте для её возраста, слишком много всего.

Вторая фигура – ПАШЕНЬКА. Молодой человек лет тридцати пяти, но старающийся выглядеть на двадцать пять. Узкие брюки, подчёркивающие то, что не стоило бы подчёркивать. Рубашка расстёгнута на три пуговицы, в вырезе поблескивает цепочка с крестиком – дань моде на православие среди богемы. Причёска – произведение искусства, каждый волосок уложен с помощью геля и лака. Глаза бегают как у мелкого грызуна – туда-сюда, туда-сюда, высматривают опасность или выгоду.

– Пашенька! Золотце моё! – Дива раскинула руки для объятий. Бриллианты на шее сверкали с отчаянием тонущего «Титаника».

– Сто лет, сто зим!

– Дива! Богиня! Венера Милосская! – Пашенька ответила тем же фальшивым восторгом, какой бывает у стоматолога, увидевшего новый кариес у постоянного клиента.

Они обнялись. Со стороны – трогательная встреча старых подруг. Вблизи – схватка питонов, прощупывающих слабые места друг друга.

На три секунды воцарилась тишина. Лица застыли в улыбках, но глаза оставались холодными, как у рыб на льду. А потом Дива, не меняя выражения лица, понизила голос до шипения кобры перед броском:

– Слушай сюда, гнида поганая. Если твой директор-педик ещё раз мой Екатеринбург перебьёт, я тебе яйца через задницу вытащу и галстуком от Hermès повяжу. Понял, сладкий?

Пашенька не изменился в лице. Профессионал высшего класса – за двадцать лет в шоу-бизнесе он научился улыбаться даже с ножом в спине.

– Дива, солнышко, это же бизнес, – прошептал он с улыбкой Джоконды. – Свободный рынок, капитализм, невидимая рука рынка делает неприличный жест. В твоём возрасте, дорогая, пора мемуары строчить. «Как я для дорогого Леонида Ильича выступала». Бестселлер гарантирован! Особенно глава про диван в его кабинете.

Удар ниже пояса. Намёк на возраст для эстрадной дивы – как плевок в лицо. Слухи о её прошлом – как пинок под зад.

– Я на твоих похоронах петь буду, – Дива даже не моргнула, но в уголке левого глаза дёрнулась жилка. – Бесплатно. А капелла. «Калинку-малинку» – чтобы все знали, какая ты была бездарность при жизни.

– Закажу что-нибудь весёленькое для тебя тоже, дорогая. Что-нибудь из репертуара Вертинского. Он же ещё жив? Или вы уже вместе в доме престарелых поёте?

Они расцепились, отступили на шаг. Воздух между ними искрил от ненависти. Оба знали – открытая война означает потери для обоих. В шоу-бизнесе нет друзей, только временные союзники и вечные враги. И лучше держать врагов близко – чтобы видеть, когда они достанут нож.

– До встречи на сцене, дорогой! – Дива помахала ручкой с маникюром стоимостью в среднюю зарплату.

– Целую в места, куда дотянешься без посторонней помощи! – Пашенька послал воздушный поцелуй.

Разошлись в разные стороны коридора. За их спинами техники переглянулись – старожилы видели такие сцены сотни раз. Новички смотрели с восторгом первого дня в зоопарке.

Человек, которого боятся

Валерий Иванович Положенцев шёл по коридору «Крокус Сити Холла», и люди расступались перед ним, как Красное море перед Моисеем. Только в отличие от библейского пророка, он вёл свой народ не к свободе, а к кассе. В его походке читалась власть человека, способного одним звонком закончить любую карьеру – или начать её, что случалось значительно реже.

Телефон у уха – последняя модель iPhone, подарок от благодарного артиста, которого он вытащил из забвения и превратил в звезду на один сезон. Звонков с этого номера боялись больше, чем повесток из прокуратуры. Голос в трубке – спокойный, с лёгкой иронией хирурга, объясняющего родственникам, что операция прошла успешно, но пациент все равно умрёт:

– Объясни этому дегенерату простую мысль. Простую, как мычание коровы на бойне. Часы тикают громче, чем швейцарский хронометр. К утру его карета превратится не просто в тыкву – в компост для моей дачи. А он сам – в то, чем был до встречи со мной. В статистическую погрешность. В пыль под ногами тех, кто умеет ходить по этой земле.

Мимо пробежала стайка танцовщиц из кордебалета – молодые, длинноногие, в обтягивающих лосинах. Увидев Положенцева, притихли, прижались к стене. Он скользнул по ним взглядом – оценивающим, как мясник оценивает туши. Одна, рыженькая, попыталась улыбнуться. Наивная дура. Думает, улыбка и длинные ноги – пропуск в большой мир. Не знает ещё, что в его мире платят не улыбками.

К нему подлетел помощник – Костя, молодой парень лет двадцати пяти с глазами спаниеля и повадками суслика, вечно готового нырнуть в первую попавшуюся нору. Идеальный помощник – достаточно умён, чтобы выполнять поручения, достаточно глуп, чтобы не задавать вопросов. На нем был костюм от Zara, который он носил с таким видом, будто это Armani. В руках – планшет с расписанием, святая святых империи Положенцева.

– Валерий Иванович, – голос дрожал от волнения новичка, впервые обращающегося к божеству. – Зюзина капризничает. Отказывается выходить после Жарова. Говорит, это унижение для народной артистки.

Положенцев остановился. Медленно повернул голову, и температура в коридоре упала на двадцать градусов. Костя сжался, словно его окатили жидким азотом.

– Зюзина? – Положенцев произнёс это имя так, словно пробовал на вкус что-то протухшее. – Та самая Зюзина, которая год назад на коленях стояла в моём кабинете? Рыдала, сопли пускала, умоляла дать ей ещё один шанс?

– Она… она теперь заслуженная артистка…

– Заслуженная? – Положенцев усмехнулся. Усмешка была страшнее крика. – Костя, мальчик мой, объясни мне. Что она заслужила? Кроме моей милости? Голос у неё как у простуженной вороны. Внешность – провинциальная училка на пенсии. Талант – на уровне сельской самодеятельности. Единственное, что она умеет – это правильно работать ртом. И я не про пение.

Костя покраснел. В коридоре повисла тишина – те, кто проходил мимо, ускоряли шаг, делая вид, что ничего не слышат.

– Передай этой престарелой корове следующее. Слово в слово, без купюр и смягчений. Если не выйдет после Жарова, следующий её выход состоится у метро «Арбатская» с протянутой ладошкой и картонкой «Подайте на пропитание народной артистке». Дословно. И добавь – я не шучу. У меня чувство юмора атрофировалось в девяносто шестом. Вместе с совестью и способностью прощать.

– Но… но она же народная артистка… – помощник попытался возразить, не понимая, что подписывает себе приговор.

– Народная без народа – это как девственница после трёх абортов. Физически невозможно. Логический парадокс. – Положенцев смотрел на него как энтомолог на особенно глупую муху. – Народ сейчас в «Пятёрочке» за акционной гречкой давится. Или в кредитах за айфоны тонет. А она товар с истекающим сроком годности, йогурт позавчерашний. Ещё можно съесть, но уже рискованно. Я либо толкаю по сходной цене, либо утилизирую. Иди. Работай. Время – деньги, а деньги – это все, что отделяет нас от животных.