Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 9)

– Допустим, – Валерий не менял выражения лица, хотя внутри шевельнулся интерес – маленький, осторожный, как мышь, которая чует сыр, но боится мышеловки. – И что?

– Я нашёл. Готовую. Укомплектованную. Со всеми потрохами. Как конфетка в обёртке. Как «Мерседес» с завода. Как девственница в свадебном платье – только включай и пользуйся.

Валерий настороженно прищурился – в его мире бесплатный сыр лежал только в мышеловках, а конфетки в обёртках обычно оказывались отравленными:

– Где? В каком подвале? Или на чердаке? Или в заброшенном цеху среди крыс и бомжей? Знаю я твои находки, Сергей. В прошлый раз ты нашёл «идеальное помещение» – оказался морг при туберкулёзной больнице. Акустика отличная, говорил ты. Соседи тихие.

Морг, – думал Сергей. – Да, было. Но кто ж знал? Снаружи – нормальное здание. Внутри – холодильники с клиентами. Бывает. Жизнь полна сюрпризов.

– Не подвал. И не чердак. И не морг, – Сергей выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, потому что умел подавать информацию, умел держать аудиторию, умел продавать ещё до того, как это стало профессией. – Свердловская киностудия. Проспект Ленина, дом 50. Государственная контора. Официально. Со всеми печатями и подписями. С гербом СССР на фасаде.

Валерий поперхнулся воздухом – впервые за много лет его застали врасплох:

– Киностудия? Государственная? Ты с ума сошёл? Это же… это же невозможно! Госсобственность! Режимный объект! Там же охрана, КГБ, первый отдел проверяет каждого!

Киностудия, – билось в голове. – Государственная. Госсобственность, режим, КГБ. Он что, хочет нас посадить? Или он гений? Или и то, и другое?

Но где-то глубже – там, где жил делец, а не скептик – шевельнулось любопытство. Государственная собственность – это риск, огромный риск, за который сажают и не выпускают. Но государственная собственность, которая никому не нужна, – это возможность. А в 1988 году таких возможностей было много, как грибов после дождя, – вопрос был только в том, как собирать и не отравиться.

– Это гениально! – Сергей перебил его, не давая додумать страшное. – Валера, заткнись и слушай. Просто слушай, не перебивай. Дай мне пять минут. Если не убежу – пошлёшь меня на три буквы. Или на пять, как принято в столице. Но выслушай!

Он придвинулся ещё ближе, понизил голос до заговорщического шёпота, и глаза его блестели, как у революционера, объясняющего план захвата Зимнего – только вместо Зимнего была киностудия, а вместо революции – бизнес, но разница в 1988 году была невелика:

– Я там был. Не один раз – три раза! Неделю вокруг ходил, присматривался, принюхивался. С главным инженером познакомился – Пётр Данилыч, мужик-легенда. Ему под семьдесят, седой как лунь, руки трясутся – но в технике разбирается как бог. Как Эйнштейн в физике. Как Пеле в футболе. Как я в музыке. Знаешь, что там стоит?

– Бюст Ленина? – Валерий не удержался от сарказма, потому что сарказм был его защитой от мира, который постоянно пытался его обмануть. – Портрет Горбачёва? Лозунг «Партия – наш рулевой»?

Шутит, – думал Сергей. – Москвичи всегда шутят, когда боятся. А боятся они всего, что не понимают. Ничего. Сейчас поймёт.

– Смешно. Очень смешно, – Сергей не улыбнулся. – Там оборудование стоит, за которое на Западе почку продают. Может, даже две. И часть печени в придачу.

Он начал загибать пальцы – толстые, рабочие, с обломанными ногтями, но с маникюром:

– Пульты – британские, возможно даже «Neve». Это как «Роллс-Ройс» в мире звука. За один такой пульт в Лондоне платят как за квартиру в центре. У нас такого всего несколько штук на всю страну – на «Мелодии», в Останкино, и вот в Свердловске. Как он туда попал – загадка. Говорят, для съёмок какого-то фильма к Олимпиаде купили, а потом забыли.

«Neve», – думал Валерий, и цифры уже крутились в голове. – Если не врёт – сто тысяч долларов. На Западе. Здесь – бесценно, потому что не продаётся. Или бесполезно, потому что никто не умеет пользоваться. Но если уметь…

– Серьёзно? – он начал проявлять тот осторожный интерес, который скрывал за маской скептицизма.

– Это только начало! – Сергей упивался моментом, как актёр на сцене, как проповедник на амвоне, как продавец, который чувствует, что клиент дозревает. – «Studer» – швейцарские магнитофоны, 24-дорожечные! Это как «Ролекс» в мире часов – европейская точность, немецкое качество, космическая цена. На Западе группы годами копят на такой. А там их два! Два, понимаешь?! Два «Студера»!

Ещё пятьдесят тысяч, – считал Валерий. – Если работают. Если не разворовали на детали. Если не врёт.

Сергей говорил всё быстрее, захлёбываясь словами, как река в половодье:

– Микрофоны – «Neumann», «AKG». Немецкие, австрийские. Легенды! Это как найти в подвале «Мону Лизу». Или скрипку Страдивари. Только для звука. Синтезаторы – «Yamaha DX7», «Roland Jupiter-8». Барабанная установка «Yamaha». Гитарные усилители «Marshall», «Fender». Это не студия – это космодром! Храм звука! Мекка для музыканта!

Двести, триста тысяч долларов, – считал Валерий. – Оборудование, которое в Союзе видели только на картинках. И вот оно стоит в Свердловске. Пылится. Невозможно. Так не бывает. Хотя… здесь возможно всё.

– И что, всё это просто стоит? – спросил он, стараясь не выдать волнения. – Пылится?

– В том-то и фокус! – Сергей чуть не закричал от возбуждения, потом опомнился, огляделся, снова понизил голос. – Там «Сталкера» писали! Тарковского! Музыку к «Солярису»! Эдуард Артемьев лично всё настраивал. Говорят, когда он первый раз это оборудование увидел, чуть не заплакал от счастья. Сказал – это лучше, чем в Голливуде. А теперь – пылится. Кино не снимают. Денег нет, заказов нет, зарплату задерживают по три месяца. Пётр Данилыч чуть не плакал, когда я сказал, что хотим музыку писать. Говорит – оборудование без работы умирает. Как человек без воздуха. Как женщина без любви.

– Поэтично, – Валерий скептически хмыкнул, но глаза его уже считали, считали, считали. – И что, просто так сдадут? Государственная собственность, режимный объект. Это же не ларёк с пивом.

– А кому она нужна, эта собственность? – Сергей развёл руками жестом фокусника, который показывает, что в рукавах ничего нет. – Страна трещит по швам, всем плевать. Партия думает, как удержать власть. КГБ – как не потерять лицо. Народ – где взять колбасу. А киностудия в Свердловске? Кому нужна киностудия в Свердловске? Это не «Мосфильм», не «Ленфильм». Это провинция. Задворки империи. Место, которого нет на карте.

– Сколько? – Валерий перешёл к главному, потому что главное – всегда цифры, а всё остальное – лирика.

– Триста рублей в месяц за коммуналку. Электричество, отопление, охрана. Плюс зарплата Петру Данилычу – сто пятьдесят. Он будет числиться техническим директором. Итого – четыреста пятьдесят рублей. В месяц! За студию мирового уровня!

Четыреста пятьдесят рублей, – думал Валерий. – За оборудование на полмиллиона долларов. Слишком дёшево. Когда слишком дёшево – жди подвоха. Или это краденое, или сломанное, или несуществующее, или ловушка. Но если не ловушка…

Сергей откинулся на спинку кресла, довольный эффектом, как кот, который съел канарейку:

– Это как купить «Мерседес» по цене «Запорожца». Нет, даже дешевле – по цене велосипеда! По цене детского велосипеда с тремя колёсами!

Или как купить краденый «Мерседес», – думал Валерий. – И получить срок за угон. Но… но в 1988 году границы размыты. Что законно, что незаконно – никто не знает. Даже те, кто пишет законы. Особенно те, кто пишет законы.

Валерий задумался. В зале ожидания гудела толпа – кто-то ругался на очередную задержку рейса, кто-то спал на баулах, подложив под голову пальто, дети плакали, требуя есть, старушки грызли семечки, сплёвывая шелуху прямо на мраморный пол. Советская реальность во всей красе – страна, где космические корабли бороздят просторы вселенной, а в аэропорту нет туалетной бумаги. Где запускают спутники, но не могут накормить народ. Где строят атомные станции, но не могут построить нормальный сортир.

– Свердловск… – он вздохнул, и в этом вздохе была вся московская тоска по цивилизации. – Далековато от Москвы. Три часа лёту. И то если самолёт не развалится по дороге.

Далековато, – думал он. – Край заводов и зеков. Место, откуда бегут в Москву, а не куда едут из Москвы. Три часа лёту от цивилизации. Год лёту от нормальной жизни.

Сергей смотрел на него с той снисходительностью, с которой провинциал смотрит на столичного сноба, который думает, что за МКАДом кончается жизнь:

Далековато, – думал он. – Конечно, далековато. Для тебя всё, что за МКАДом – тёмный лес с медведями. А для меня Москва – зоопарк. Красиво, но воняет. И звери за решёткой – только решётка из денег.

– Зато никто не лезет! – сказал вслух, и в голосе звенел азарт человека, который нашёл золотую жилу и не собирается делиться. – Менты местные – свои, договорился уже. Начальник РОВД – мужик понятливый, две тысячи в месяц – и мы неприкасаемые. Конкуренты московские не суются – боятся. Урал – это тебе не Арбат. Здесь свои законы, свои понятия. Чужих не любят. Мы там королями будем!

– Короли Свердловска, – Валерий фыркнул с тем особым московским презрением, которое провинция ненавидит больше всего. – Звучит как «чемпионы деревни». Или «лучший повар на кладбище».