Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 8)

В руках – «Московские новости», газета для тех, кто хотел знать правду, или хотя бы её подобие, потому что настоящую правду в СССР не печатали нигде, даже в «Московских новостях», но хотя бы врали интеллигентнее, чем в «Правде». Читал статью о гласности – новом слове, которое все произносили, но никто не понимал, что оно значит. Можно говорить честно? Но о чём? И кому? И что будет за эту честность – орден или срок? Или сначала орден, а потом срок – в этой стране бывало и так.

Полтора часа, – думал Валерий, поглядывая на табло. – Рейс задерживается полтора часа. Здесь задерживается всё – самолёты, зарплаты, светлое будущее. Только смерть приходит вовремя. У неё, видимо, отдельное расписание. Немецкое.

Рейс из Свердловска задерживался – как всегда, как положено, как завещал Ленин или кто там отвечал за расписание в Аэрофлоте. Валерий смотрел на табло – механическое, с перещёлкивающими буквами, как в фильме про шпионов. «Рейс 1365 Свердловск – Москва. Задерживается». И никаких объяснений, потому что в СССР объяснения не полагались – полагалось ждать и верить, что когда-нибудь всё наладится.

Может, самолёт развалился в воздухе, – думал Валерий без особой тревоги, потому что тревожиться бесполезно. – С советской техникой случается всякое, особенно в воздухе, где некому жаловаться. Может, Сергей передумал – уральцы народ непредсказуемый, особенно когда дело касается денег и принципов. А может, его арестовали – в стране, где все воруют, арестовать могут любого, особенно того, кто ворует удачно.

Вокруг сновали люди – советские люди, особая порода, выведенная семьюдесятью годами селекции. Серые пиджаки, потухшие лица, тусклые мысли. Мужчины с портфелями «дерматин под крокодила» – крокодилов в СССР видели только в зоопарке, но дерматин под них выпускали исправно. Женщины с авоськами, набитыми дефицитом – в авоське угадывались очертания апельсинов, и по глазам женщин было видно, что они готовы убить за эти апельсины, потому что апельсины в СССР – это не фрукты, это статус. Дети в пионерских галстуках – красные пятна на сером фоне, как кровь на снегу, как надежда на безнадёжность. Военные в форме – единственные, кто выглядел уверенно, потому что у них было оружие, а в стране, где нет колбасы, оружие – главный аргумент.

Наконец табло защёлкало, забормотало механическим голосом – как робот, который учится говорить по-человечески, но пока получается плохо, потому что человечески в СССР не говорил никто:

– Рейс 1365 Свердловск – Москва прибыл. Багаж выдаётся на ленте номер три.

Валерий встал, отряхнул невидимые пылинки с пиджака – привычка из комсомольских времён, когда он ещё верил, что внешний вид решает всё. Теперь он знал, что решают связи, но привычка осталась – как фантомная боль в ампутированной совести.

Через десять минут в зал ввалилась толпа пассажиров – река усталых лиц, помятых, серых, с одинаковым выражением усталости пополам с покорностью судьбе. Люди, которые три часа летели в металлической трубе, дребезжащей и завывающей на высоте десять тысяч метров, и благодарили бога – или партию, кто во что верил – что долетели живыми. В СССР каждый приземлившийся самолёт был маленьким чудом. Каждый выживший пассажир – божьим избранником. Или везунчиком – в зависимости от мировоззрения.

И среди них – Сергей.

Валерий увидел его сразу – не по одежде, потому что одежда была стандартная: китайская кожаная куртка с базара, джинсы «Монтана» за сто пятьдесят рублей, стандартный набор провинциального нувориша, который уже заработал первые деньги, но ещё не понял, как их тратить. Увидел по энергии – Сергей не шёл, он прорывался сквозь толпу, как ледокол через льды, как танк через пехоту, как человек, который знает, куда идёт, в стране, где никто никуда не идёт, потому что идти некуда.

Глаза горели азартом игрока, который поставил всё на зеро и уверен, что выиграл – или думает, что уверен, или притворяется, что думает, потому что в казино никогда не знаешь наверняка, пока не выйдешь с деньгами. А из советского казино с деньгами не выходил никто – только с приговором или с орденом, и часто с тем и другим одновременно.

Опасный признак, – отметил Валерий, наблюдая за приближающимся Сергеем. – Такие глаза бывают у людей перед большой удачей. Или перед большой бедой. Чаще – перед вторым. Но иногда – перед первым. Вопрос: как отличить? Ответ: никак. Только ждать и смотреть.

От Сергея исходила энергия Урала – грубая, необработанная, как руда из местных шахт. Энергия людей, которые живут в краю, где девять месяцев зима, а остальные три – плохая погода. Где выживают только сильные. Или безумные. Или те, кому некуда бежать – а бежать с Урала некуда, потому что везде одно и то же, только климат хуже.

– Валера! – Сергей махнул рукой, пробиваясь через толпу. Голос хриплый – то ли от самолётного воздуха, то ли от волнения, то ли от водки, которую наверняка пил в полёте для храбрости, потому что летать советскими самолётами трезвым мог только самоубийца или герой, а Сергей не был ни тем, ни другим.

Валера, – думал он, проталкиваясь. – Стоит как цапля. Костюм серый, дорогой – за версту видно, что не наш. Москвич. Порода такая – даже в аэропорту выглядит так, будто ждёт аудиенции у английской королевы. Ничего, сейчас я тебе устрою аудиенцию. Сейчас ты у меня запрыгаешь, столичная штучка.

Подошёл, обнял – крепко, по-уральски, так, что рёбра хрустнули. Объятие медведя, который рад видеть друга, но может случайно задушить от избытка чувств – впрочем, на Урале это считалось нормальным, а кто не выдерживал уральских объятий, тот не заслуживал уральской дружбы.

Валерий дёрнулся – москвичи так не обнимаются, москвичи держат дистанцию, москвичи жмут руку сухо и коротко, как будто боятся заразиться чем-то провинциальным: бедностью, искренностью, честностью. Но Валерий стерпел – научился терпеть за годы работы с людьми, которые не умели себя вести по столичным стандартам, но умели делать деньги, а деньги в Москве уважали больше, чем этикет.

Варвар, – думал Валерий, пытаясь вдохнуть. – Рёбра чуть не сломал. На Урале что, нет понятия личного пространства? Хотя какое личное пространство в стране, где в одной комнате живут три поколения и собака.

Дёргается, – думал Сергей, отпуская. – Москвичи все дёргаются, когда их обнимаешь. Как будто боятся испачкаться. Или заразиться человечностью. Ладно, переживёт. Не такое переживали.

От Сергея пахло смесью одеколона «Шипр» (рубль двадцать, народная классика), дешёвых сигарет «Космос» (шестьдесят копеек, рак лёгких бесплатно) и того особенного возбуждения, которое источают люди, знающие великую тайну. Или думающие, что знают – впрочем, разница невелика.

– Выглядишь как банкир, – Сергей оглядел Валерия с ног до головы, оценивая костюм, галстук, ботинки, всю эту московскую упаковку, которая стоила больше, чем он зарабатывал за полгода. – Или как депутат нового созыва. Из тех, что за перестройку и гласность. Не хватает только кожаного портфеля и значка «Ударник коммунистического труда».

Банкир, – думал он. – В стране, где банки государственные, а деньги деревянные. Смешно. Но скоро будет не смешно. Скоро всё изменится. И я буду первым, кто это почувствует.

– А ты как всегда – ураганом с Урала, – Валерий хмыкнул, поправляя пиджак, который Сергей помял своими медвежьими объятиями. – Смерч в кожаной куртке. Стихийное бедствие с запахом «Шипра». Садись, рассказывай про свою бомбу. Надеюсь, она стоила полуторачасового ожидания в этом храме советской авиации.

Смерч, – думал он. – Хорошее слово. Точное. Сергей и есть смерч – сначала весело, потом разрушения. Вопрос: стоит ли впускать смерч в свою жизнь? Ответ: смотря что он принесёт. Деньги – стоит. Проблемы – не стоит. А если и то, и другое? Тогда считаем баланс.

Сели в угол, подальше от людского потока и любопытных глаз – в аэропортах, как известно, стены имели не только уши, но и магнитофоны, а КГБ дремал, но не спал, особенно когда речь шла о деньгах и бизнесе. Новые слова – «кооператив», «хозрасчёт», «предпринимательство» – ещё пахли криминалом, как свежая краска на старом заборе.

Сергей огляделся по сторонам – привычка человека, который знает, что за ним могут следить. В Свердловске за всеми следили. Если не менты, то бандиты. Если не бандиты, то соседи. А соседи были страшнее всех – они стучали бесплатно, из любви к искусству и ненависти к тем, кто живёт лучше.

– Ну? – Валерий нетерпеливо постукивал пальцами по подлокотнику, что выдавало волнение, которое он обычно скрывал. – Где бомба? Показывай. Или это опять твои фантазии? Как с концертом Пугачёвой в Нижнем Тагиле?

Пугачёва, – думал он. – Три года прошло, а я всё помню. Потому что потерял на этом двадцать тысяч. И репутацию. И нервы. Москвичи злопамятные – как слоны, только лучше одеты. Впрочем, слоны вообще не одеваются. Ладно, неважно.

– Забудь про Пугачёву, – Сергей отмахнулся, как отмахиваются от мухи или от прошлого. – Это было давно и неправда. И потом, она почти согласилась. Если бы не её продюсер, этот московский упырь…

– Если бы да кабы…

– Заткнись и слушай, – Сергей наклонился ближе, и Валерий почувствовал запах самолётной водки – «Столичная», судя по послевкусию, хотя какое там послевкусие, когда дышат прямо в лицо. – Сначала вопрос. Ты хотел студию? Нормальную, а не подвал с тараканами и крысами? Не гараж, где записываются на кассетник «Электроника» и молятся, чтобы не размагнитилось?