Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 7)

Девушку звали Маша. Или Даша. Или Катя. Валерий не утруждал себя запоминанием имён – они менялись слишком часто. Молодые, красивые, с длинными ногами и короткими мыслями. Они приходили, уходили, оставляя аромат духов и ощущение пустоты. Секс без любви – как еда без вкуса. Насыщает, но не радует.

Но была и другая женщина. Совсем другая.

Людмила Сергеевна Черникова. Сорок семь лет. Заместитель начальника управления в Министерстве культуры. Некрасивая – нос слишком длинный, губы слишком тонкие, глаза слишком умные. Но влиятельная. Очень влиятельная.

Она могла одной подписью закрыть конкурента. Или открыть дорогу. Могла выбить финансирование из госбюджета. Или отрезать от него. В мире советской культуры она была богиней – незаметной, но всемогущей.

Валерий встретил её год назад, на приёме в Доме актёра. Она стояла в углу, с бокалом минеральной воды, и наблюдала за толпой. Как хищник наблюдает за стадом.

– Вы Положенцев, – сказала она без вопросительной интонации. – Тот, который «Серебряный диск».

– Тот самый. А вы?

– Та, которая решает, кому выступать на «Песне года». И кому не выступать.

С того вечера началось… что? Роман? Слишком громкое слово. Партнёрство? Слишком деловое. Скорее – альянс. Двух людей, которые понимали друг друга без слов.

Людмила Сергеевна не была красивой. Но когда она говорила о власти, её глаза загорались. И этот огонь был притягательнее любой красоты.

– Ты спишь с молодыми, – сказала она однажды, когда они пили кофе в её кабинете. – Это нормально. Мужчины так устроены. Красивые тела, пустые головы. Что может быть проще?

– А ты?

– А я не сплю ни с кем. Некогда. И незачем. Секс – это слабость. А я не могу позволить себе слабость.

Она смотрела на него поверх чашки – испытующе, как на экзамене.

– Но ты мне интересен, Валерий. Не как мужчина – как явление. Ты умеешь строить. В стране, которая только разрушает.

– Это комплимент?

– Это констатация. Я слежу за тобой. За твоим «Серебряным диском». За твоим партнёром с Урала. Вы интересная пара – мозги и мышцы. Цивилизация и дикость.

Валерий напрягся:

– Откуда вы знаете про Сергея?

– Я знаю всё. Это моя работа. – Она улыбнулась, и от этой улыбки стало холодно. – Ты думаешь, в этой стране можно построить что-то без нашего ведома? Наивный мальчик.

«Мальчик». Ему было тридцать. Но рядом с ней он чувствовал себя школьником.

– Что вам нужно?

– Ничего. Пока. – Она встала, подошла к окну. За стеклом была Москва – серая, зимняя, безнадёжная. – Но когда понадобится – я позвоню. И ты ответишь. Потому что без меня твоя империя не переживёт первого кризиса.

Это было правдой. И оба это знали.

Людмила Сергеевна не требовала секса. Не требовала денег. Не требовала ничего – пока. Но Валерий понимал: однажды счёт придёт. И придётся платить.

А пока он спал с молодыми моделями, которые ничего не требовали, кроме подарков и внимания. И думал о пожилой чиновнице, которая требовала всё – но не сейчас.

Такова была его жизнь. Молодые для тела. Пожилые для души. Вернее – для карьеры. Потому что души у него давно не было.

Валерий остался один. Квартира наполнилась особым светом – светом размышлений и великих планов. Он подошёл к окну. Москва лежала внизу – огромная, сияющая, полная тайн и возможностей. Город, который никогда не спит. Город, где рождаются легенды.

Кремль сиял в подсветке прожекторов – рубиновое сердце великой державы. Сколько империй видели эти стены? Рюриковичи, Романовы, Советы… Все мечтали о вечности. И знаете что? Они её достигли – в памяти, в культуре, в душе народа.

«Сергей», – подумал Валерий с неожиданной нежностью. – «Мой уральский Дон Кихот».

Свердловск в его воображении представал серым монстром – город-завод, город-тюрьма, где люди выживают, а не живут. Где в кабинках почтамта воняет мочой и безнадёжностью. Где Сергей стоит, вжавшись в стены, как в гроб, и считает последние пятаки.

Бедный Серёга. Он там, в своём индустриальном аду, думает, что борется за правду. За настоящее искусство. За «Наутилус» и «Чайф», которые поют про безысходность и смерть. Он не понимает главного – людям не нужна правда. Людям нужна надежда.

– Бомба, говоришь… – Валерий усмехнулся. – Что ты там откопал в своих уральских катакомбах, Серёжа? Очередную депрессивную группу, поющую про то, как всё плохо? Или нашёл способ записывать музыку на ржавом железе?

Впрочем… Времена действительно меняются. И в этом хаосе перемен можно найти золотую жилу. Главное – не упустить момент.

Он вернулся к шахматам. На доске была разыграна партия Каспарова и Карпова – момент гениального прорыва, когда жертва ферзя открыла путь к победе. Безумство храбрых. Расчёт гения.

Валерий поставил ферзя в центр доски – на клетку d5, где его могли атаковать с трёх сторон. Но именно эта позиция давала контроль над всей доской.

– Иногда нужно рискнуть всем, чтобы получить всё, – произнёс он вслух.

Налил коньяк – «Арарат» лился в хрустальный бокал как жидкое золото. В новой России это будет не просто напиток – это будет символ успеха, пароль для входа в элиту.

Валерий знал многих из будущей элиты. Встречал на приёмах в посольствах, в кулуарах министерств, в закрытых клубах. Все они чувствовали – рождается новый мир. Горбачёв открыл двери в будущее. И это будущее принадлежит смелым.

– Серёга прав в одном, – Валерий поднял бокал, словно за тост. – Страна меняется. Но он не понимает главного – в переменах рождаются возможности. Невероятные возможности.

Он думал о «Русской музыке», о Мальцеве и его команде. Да, они сильные игроки. Но не единственные. Музыкальный рынок огромен – хватит места всем. Главное – найти свою нишу, свой звук, свою аудиторию.

А Сергей… Сергей всё ещё живёт в своём мрачном Свердловске, где даже воздух пропитан тоской. Где люди слушают песни про смерть и думают, что это и есть жизнь. Где в подвалах и на чердаках прячутся от реальности, вместо того чтобы её менять.

– Мой наивный уральский друг, – Валерий улыбнулся своим мыслям. – Ты думаешь, что борешься за искусство. Но искусство – это не то, что поют в подвалах Свердловска. Искусство – это то, что меняет мир. А мир меняют не песни про безысходность. Мир меняют мечты.

За окном начинал светлеть восток. Новый день поднимался над Москвой – город просыпался, готовый к новым свершениям, новым победам, новым чудесам.

– Покажи мне свою бомбу, Серёжа, – прошептал Валерий. – И я покажу тебе, как превратить свинец в золото. Как сделать из твоей провинциальной тоски всесоюзный хит. Как построить империю на обломках старого мира.

Он поднял бокал к окну, словно предлагая тост восходящему солнцу:

– За будущее! За империю «Серебряный диск»! За музыку, которая сделает людей счастливыми!

И допил коньяк одним глотком. Сладкий вкус победы уже чувствовался на губах.

Встреча в Домодедово

или Как отличить москвича от провинциала по запаху

Аэропорт Домодедово, неделю спустя. Май 1988 года. Четверг, три часа дня.

Зал ожидания внутренних линий – торжество советского модерна во всей его унылой красе, потому что модерн по-советски – это когда некрасиво, но прочно, как брак по расчёту: любви нет, зато стены не падают и потолок не течёт (хотя течёт, конечно, но не так сильно, как в хрущёвках). Потолки высокие, но давящие – как небо перед грозой, которая никак не разразится, потому что в СССР даже грозы ходили на работу по расписанию. Колонны, облицованные искусственным мрамором, который при ближайшем рассмотрении оказывался крашеным бетоном – как вся советская действительность: издалека величественно, вблизи хочется плакать и эмигрировать.

Пластиковые кресла оранжевого цвета, выцветшие от времени до болезненной желтизны – цвета несбывшихся надежд и общепитовского супа, того самого супа, который подавали в аэропортовских буфетах и который пах одинаково что в Москве, что во Владивостоке: капустой, тоской и неизбежностью. На стенах – мозаичные панно с рабочими и колхозницами, устремлёнными в светлое будущее, которое всё никак не наступало. Рабочие держали молоты, колхозницы – снопы. Лица у всех были одинаковые – решительные и безмозглые, как у депутатов, голосующих единогласно, как у продавщиц, говорящих «вас много, я одна».

Воздух висел тяжёлый, спёртый – коктейль из дешёвого табака «Прима», потных тел в синтетических рубашках, машинного масла из вечно текущих самолётов и той особенной вони, которую источают советские учреждения. Запах казёнщины, безнадёжности и вечного ожидания – в СССР текло всё: краны, самолёты, границы, только время не текло, время стояло, как очередь за колбасой, навечно, до скончания веков, аминь.

Валерий Положенцев сидел в углу, подальше от основного потока людей – человеческой реки, текущей из ниоткуда в никуда, как сама советская жизнь. Тридцать один год, но выглядел старше – не от усталости, а от той особенной московской зрелости, которая приходит к тем, кто рано понял правила игры и научился по ним играть.

Костюм финский, купленный через знакомых дипломатов за деньги, о которых не принято говорить вслух – три месячных зарплаты советского инженера, но Валерий никогда инженером не был и не собирался. Валерий с детства знал нужных людей, потому что в Москве нужные люди – это всё, а ненужные люди – это статистика. Серый, но благородного оттенка – как утренний туман над Темзой, которую Валерий никогда не видел, но представлял по фильмам. На фоне общей серости он выглядел как павлин среди ворон. Или как доллар среди рублей – сразу видно, что настоящее.