Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 6)

– Репутация у нас и так нормальная. Мы единственные, кто может обеспечить такие объёмы. Пятьдесят тысяч кассет в месяц – это тебе не хухры-мухры. Качество – вопрос десятый. Людям нужна музыка, а не аудиофильские заморочки.

– Для тебя – десятый. А для меня – первый. Потому что это искусство, а не производство сосисок. Хотя сосиски у нас тоже дерьмовые. Из туалетной бумаги и крахмала.

– Искусство не окупает инвестиции, Серёжа. Это аксиома бизнеса.

– А дерьмовая попса окупает?

– Окупает. И ещё как. Себестоимость кассеты – рубль. Продаём за десять. Девятикратная прибыль. За вычетом накладных расходов, откатов, взяток – остаётся пять целковых с кассеты. Пятьдесят тысяч штук – двести пятьдесят тысяч в месяц. Три миллиона в год. Это тебе не зарплата инженера.

– Деньги, деньги… Ты как Скрудж Макдак. Скоро начнёшь в них купаться.

Автомат издал предсмертный писк и отключился. Пятаки кончились. Связь оборвалась, как пуповина – резко и безвозвратно.

– Вот и поговорили, – Сергей повесил трубку, вышел из кабинки.

Ночной почтамт был пуст, как склеп. Только уборщица мыла пол в дальнем углу, размазывая грязь мокрой шваброй – бессмысленное занятие, как попытка отмыть совесть. Полы на почтамте не мылись со времён царя Гороха, только грязь перераспределялась равномерным слоем.

Сергей закурил, хотя курить было запрещено – об этом говорила табличка размером с простыню. Но кому какое дело в два часа ночи? Даже Бог спит в это время, уставший от молитв советских людей о колбасе и справедливости.

Он вышел на улицу. Свердловск спал тревожным сном загнанного зверя. Редкие фонари создавали островки жёлтого света в океане темноты – как последние очаги цивилизации в наступающем варварстве. Где-то вдалеке лаяла собака. Или выл человек – в это время суток, в этих кварталах трудно отличить. Звуки отчаяния универсальны.

– Валера, Валера… – пробормотал Сергей, затягиваясь едким дымом. – Ты там в своей Москве совсем от земли оторвался. Думаешь, деньги решают всё. А есть вещи поважнее денег. Честь, например. Хотя какая честь в стране, где воруют все? Достоинство. Хотя какое достоинство, когда за колбасой стоишь как скот? Музыка настоящая… Да. Музыка. Которая не продаётся и не покупается. Которая из души в душу. Без посредников в виде денег.

Он затушил окурок о стену почтамта – ещё один ожог на теле многострадального здания. Пошёл к своим «Жигулям» – «шестёрке» вишнёвого цвета, купленной за бешеные деньги у спекулянта. Тридцать тысяч рублей – пять годовых зарплат инженера. Но машина – это не роскошь в Свердловске, это выживание. Пешком тут долго не проходишь – либо замёрзнешь, либо прирежут.

Сел за руль, но не завёл мотор. Сидел, смотрел на спящие кварталы. Бетонные коробки, свинцовое небо, тяжёлые мысли. Завод-тюрьма. Серые стены, свинцовое небо, безнадёжные судьбы. Но его. Родной, как зубная боль.

Он покажет Валере настоящую бомбу. Свердловскую киностудию. Студию мирового уровня в этой дыре. Парадокс. Оксюморон. Чудо.

Место, где можно делать настоящую музыку. Не в подвале вонючем, где крысы и тараканы – полноправные участники творческого процесса. А в настоящей студии. С настоящим оборудованием. С акустикой, от которой профессионалы плачут от счастья.

Это изменит всё. Должно изменить. Обязано изменить.

Если не изменит – значит, ничего уже не изменится никогда.

А в Москве Валерий допивал коньяк, глядя в окно на ночную столицу. Кремлёвские звёзды светились красным – цвет крови, цвет революции, цвет предупреждения. Не суйся, говорили они. Здесь наша территория. Здесь наши правила. Здесь наша игра.

Но Валерий не боялся. Страх – удел слабых. А он был сильным. Или делал вид, что сильный – иногда это одно и то же.

– Провинциал, – пробормотал он, наливая ещё коньяка. – Думает, что музыка важнее денег. Что искусство важнее коммерции. Наивный романтик с замашками революционера. Но пусть покажет свою бомбу. Вдруг действительно что-то стоящее. Хотя… Зная Серёгу, это будет очередная авантюра. Как с казахами. Как с концертом в воинской части. Как с идеей продавать кассеты через сеть общественных туалетов.

Он ухмыльнулся, вспомнив последнюю идею Сергея. Человек заходит в туалет, опускает три рубля в автомат – и получает кассету с музыкой. Гениально и идиотично одновременно. Как всё в этой стране.

– Но времена меняются, – Валерий встал, подошёл к окну. – Надо успеть ухватить свой кусок, пока все не развалилось окончательно. Или пока не началась новая диктатура. История учит – после хаоса всегда приходит диктатор. После Смуты – Романовы. После революции – Сталин. После перестройки… Кто знает.

Ночные думы

или О пользе бессонницы для карьерного роста

Москва, та же ночь. Три часа пополуночи.

Валерий положил трубку медленно, словно опускал крышку гроба. Тяжёлая бакелитовая трубка легла в гнездо с мягким щелчком. Разговор оставил неприятный осадок – как от дешёвого портвейна, который пьют, когда нет выбора.

Он взял с доски шахматного ферзя – фигура была тёплой от долгого держания в руках. Слоновая кость, ручная работа индийских мастеров. Подарок от одного дипломата за помощь с организацией приёма. Ферзь – самая сильная фигура на доске. Может ходить как угодно, бить кого угодно. Почти всемогущая. Почти.

Девушка на диване зашевелилась, приоткрыла глаза – зелёные, с поволокой, красивые той пустой красотой, которую печатают на обложках.

– Опять шахматы? – голос её звучал как мелодия Астора Пьяццоллы – чувственно и немного насмешливо. – Ты как Фишер. Только тот хотя бы чемпионом был.

Она села, поправила растрепавшиеся волосы – жест отработанный, профессиональный. Модель, догадался Валерий. Или актриса из массовки. Одна из тех, кто мечтает о большой карьере, но застревает в чужих постелях.

– Бобби Фишер – гений и психопат, – Валерий не отрывал взгляда от доски. – Выиграл у всех и сошёл с ума. Сбежал в Исландию. Теперь сидит там и проклинает Америку, евреев и весь мир. Печальный финал для гения.

– А ты не боишься сойти с ума? От своих шахмат и ночных размышлений?

– Я не гений. Просто думаю.

– О чем думаешь в три часа ночи? – она потянулась, как кошка, прекрасно осознавая, как это выглядит со стороны. – О том, как обыграть Каспарова?

– О том, как построить империю в стране, которая разваливается.

Девушка встала, начала одеваться. Движения плавные, неспешные – она знала, что за ней наблюдают, и это было частью игры.

– Амбициозно. Может, начнёшь с того, что поспишь? А то скоро на Кашпировского станешь похож. Того же цвета и с тем же взглядом загипнотизированного гипнотизёра.

– Кашпировский лечит идиотов по телевизору. Внушает им, что они здоровы. Массовый психоз под видом медицины.

– А ты что делаешь? – она застегнула юбку, повернулась к нему. – Продаёшь людям музыку. Внушаешь, что они счастливы. Тот же психоз, только с мелодией.

Валерий впервые посмотрел на неё внимательно. В глазах мелькнул неожиданный ум.

– Философ в постели. Неожиданно.

– Знаешь, в чем разница между тобой и Кашпировским?

– В чем?

– Он хотя бы признает, что занимается гипнозом. А ты себя убеждаешь, что это честный бизнес:

– У меня нет совести, – Валерий не оборачиваясь ответил. – Я её сдал в комиссионку вместе с комсомольским билетом. А планы… Планы есть. Большие.

– Поделишься? Или это секрет Полишинеля?

– Империя, – он произнёс это слово медленно, смакуя каждый звук. – Музыкальная империя. От Балтики до Тихого океана.

Здесь необходимо отметить, что в конце восьмидесятых слово «империя» произносили все, кому не лень. Кооператоры строили торговые империи, комсомольцы – комсомольские, бандиты – криминальные. СССР разваливался на куски, и каждый хотел урвать свой кусок и назвать его красивым словом. Это было время великих авантюристов – людей, которые не знали, что это невозможно, и поэтому делали.

– Амбициозно. Наполеон тоже хотел империю. Кончил на Святой Елене. Один, больной, забытый.

– Наполеон проиграл русской зиме. А я – русский. Мне зима не страшна.

– Но ты живёшь в Москве. Тут зима – это слякоть и грязь. Настоящая зима – на Урале. В Сибири. Там, где люди выживают, а не живут.

Валерий обернулся, внимательно посмотрел на девушку. Она была умнее, чем казалась. Опасное качество для женщины в СССР.

– Ты права. Настоящая зима – там. И настоящие люди – тоже там. Поэтому на днях лечу в Свердловск.

– К своему партнёру? Который звонил?

– Откуда знаешь?

– Я не глухая. И не дура. Хотя притворяюсь и тем, и другим. Так безопаснее.

Она встала, начала одеваться. Движения точные, отработанные – профессионал своего дела. Даже если дело – красиво раздеваться и одеваться в чужих квартирах.

– Будь осторожен в Свердловске, – она застегнула платье. – Урал не любит чужаков. Особенно московских. Там свои правила, свои понятия. Там до сих пор помнят, как Ермак покорял Сибирь. И не простили.

– Откуда ты знаешь про Урал?

– Я оттуда, – она улыбнулась. – Из Нижнего Тагила. Города, где небо цвета чугуна, а люди – крепче стали. Сбежала в Москву за красивой жизнью. Нашла… вот это, – она обвела рукой квартиру. – Красиво, но не жизнь. Театр. Декорация. Как и вся Москва.

Она подошла к двери, обернулась:

– Удачи с империей, Валера. Но помни – все империи рушатся. Вопрос только когда и сколько трупов под обломками.

Дверь закрылась мягко, оставив аромат французских духов и ощущение чуда.