Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 11)
Он подвёл их к пульту в центре зала. И Валерий понял – перед ним сокровище. Микшерная консоль сияла как космический корабль из фильмов о будущем. Двадцать четыре канала, сотни кнопок, фейдеров, индикаторов – всё блестело, несмотря на годы. Видно было, что старик полировал каждую кнопочку, как мать полирует медали погибшего сына.
– Британская? – Валерий провёл рукой по поверхности с благоговением археолога, нашедшего Трою.
– Привезли в семьдесят втором для «Соляриса». Артемьев выбирал. Сказал: «Данилыч, нам нужен космический звук». И мы сделали космос! Вы помните музыку к «Солярису»?
– Конечно! Гениальная!
– Она здесь родилась. На этом пульте. Артемьев сидел вот тут, – старик погладил кресло как живое существо, – и творил чудеса.
Он подошёл к шкафу со стеклянными дверцами, открыл его:
– А вот наши бриллианты.
В бархатных ложементах лежали микрофоны – как драгоценности Фаберже.
– Neumann U67… – Валерий присвистнул. – Это же легенда!
– Три штуки. Из Австрии. Ими «Сталкера» писали. Тарковский говорил – звук должен дышать. И эти микрофоны дышали!
А Сергей ходил по залу как зверь по клетке. Трогал всё подряд грязными руками, оставляя отпечатки на полированных поверхностях. В его глазах горел голодный огонь – огонь человека, который наконец-то дорвался до еды после долгой голодовки:
– Петр Данилыч, магнитофоны где? Покажи магнитофоны!
Старик подвёл их к другой комнате. Открыл дверь – и там, как часовые у гроба Ленина, стояли магнитофоны. Массивные, хромированные, мёртвые.
– Studer A80. Швейцарские. Им тридцать лет – но они мертвее не бывает. Включаю раз в месяц, чтобы совсем не сдохли. Разговариваю с ними. Как с покойниками разговаривают – чтобы не забыть голоса…
Валерий подошёл, рассмотрел табличку:
– Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год? Музейная ценность!
– Музей… – Петр Данилыч горько усмехнулся. – Всё здесь экспонат. Витрина мёртвой мечты. Студия загибается. Кино не снимают – денег нет. Оборудование умирает без работы. Как я…
– Ну что? – Сергей повернулся к Валерию, оскалившись как волк. – Я охренительную штуку нашёл или как?
– Это не штука. Это Клондайк! – Валерий сиял. – Это Эльдорадо! С таким оборудованием можно горы свернуть!
– Горы… – Петр Данилыч покачал головой. – Какие горы в Свердловске? Только заводские трубы да кладбища. Всё умирает. И я умираю. И студия…
Он снял очки, протёр. Глаза были мокрые – старческие слёзы, солёные как уральская руда:
– Вы не представляете, что здесь было. Ярополк «Демидова» монтировал. Балабанов первые фильмы снимал. Все уехали. В Москву, за границу. А я остался. Как сторож на кладбище…
– Петр Данилыч, – Валерий взял старика за плечи, посмотрел в глаза. – Мы вернём студии жизнь! Обещаю! Здесь снова будет звучать музыка!
– Какие условия? – спросил он, переходя на деловой тон.
Старик замялся, словно попрошайка:
– Коммуналку бы оплатили… Зимой дорого – топить надо этот сарай. Ну и мне… если можно… Пенсия – сорок рублей. На лекарства не хватает. Сердце…
– Сколько вам нужно?
– Да хоть восемьдесят рублей… Нет, это много… Шестьдесят?
– Вы будете нашим главным инженером. Двести рублей в месяц. Это я вам гарантирую!
У Петра Данилыча задрожали губы:
– Двести? Господи… Я думал, помру – так и не услышу больше музыки в этих стенах. Думал, придут мародёры, разберут на металлолом…
– Не помрёте, Данилыч! – Сергей хлопнул его по плечу так, что старик пошатнулся. – Мы тут такого наворотим! «Наутилус» запишем! «Чайф»! Всех!
– «Наутилус»? – старик оживился. – Которые про смерть поют? Мрачные ребята. Но талантливые. Под стать нашему городу…
Они вернулись в основной зал. Валерий встал в центре, раскинув руки:
– Акустика потрясающая! Как в Карнеги-холле!
– Лучше! – Петр Данилыч выпрямился. – Это акустический храм! Каждая панель рассчитана! Никаких параллельных стен! Диффузоры! Басовые ловушки! Это произведение искусства!
Он подошёл к роялю в углу – старенький «Красный Октябрь», облезлый как паршивый пёс:
– Послушайте!
Сел, заиграл. Простая гамма, но в этом зале она звучала как реквием. Каждая нота висела в воздухе, умирала медленно, мучительно красиво.
– Слышите? – старик играл и плакал. – Чистый звук. Последний чистый звук в этом грязном городе…
– Ты был прав, – Валерий повернулся к Сергею. – Это настоящее сокровище. Мы построим здесь империю!
– Империю на костях, – мрачно добавил Сергей. – Как всё в России.
– Когда начинаете? – спросил Петр Данилыч.
– Немедленно! – Валерий светился энтузиазмом. – Надо оформить документы, привезти музыкантов…
– Документы… – старик махнул рукой. – Директор в Москве, выбивает деньги. Бесполезно, но пытается. А пока его нет – я хозяин этого кладбища. Начинайте.
Они ещё час бродили по студии. Петр Данилыч рассказывал истории – каждая мрачнее предыдущей. Как Тарковский заставил записать тишину («Тишину, которая кричит!»). Как Балабанов притащил настоящий скелет («Кости должны греметь натурально – как в жизни!»).
Место было пропитано смертью и величием. Мёртвым величием советского кино. И теперь здесь будет рождаться новая история – история, написанная поверх старой.
Выходя, Валерий обернулся:
– Знаете, Петр Данилыч, у меня ощущение, что мы стоим на пороге революции!
– Революции… – старик скривился. – У нас все революции кончаются кровью. Дай бог, чтобы хоть эта – только музыкой…
Они не знали, насколько пророческими окажутся эти слова.
Трое мужчин стояли в пустом зале. Валерий мечтал об империи – сияющей, как московские витрины. Сергей – о власти и деньгах, которые вырвут его из свердловского ада. Петр Данилыч – просто о том, чтобы не умереть в тишине.
Все мечты сбудутся. Но какой ценой – это уже другая история.
История, написанная кровью и музыкой.
Русская Музыка
Москва пульсировала деньгами и властью, как разогретый до предела реактор. Офис компании «Русская музыка» сиял хромом и кожей, как витрина западной мечты, внезапно материализовавшейся посреди постсоветского хаоса. Факсы трещали очередями, словно пулемёты на невидимой войне за эфир и прибыль. Золотые диски на стенах отражали офисный свет множеством солнц – каждое означало миллионы проданных пластинок, горы денег, толпы поклонников. Фотографии со звёздами первой величины – Пугачёва, Леонтьев, Киркоров – смотрели со стен как иконы новой религии, где Бог – это рейтинг, а молитва – контракт.
Володя Мальцев – тридцать пять лет успешной советско-постсоветской карьеры, причёска стоимостью как месячная зарплата учителя, костюм от Brioni, который кричал «я тут главный и могу купить твою жизнь оптом и в розницу» – слушал кассету. Магнитофон был японский, стоил как «Жигули», звук чистый, как совесть младенца. Но лицо Мальцева скривилось, будто он разжевал не просто лимон, а целый грейпфрут, политый уксусом.
Музыка лилась странная – не попса, которую он штамповал километрами, а что-то тягучее, тоскливое, с надрывом. Словно кто-то пытался через динамики передать запах мокрого асфальта и вкус безнадёги.
Выключил магнитофон резко, как отрубил голову:
– «Наутилус Помпилиус»… – он покатал название на языке, словно пробуя протухшую икру. – Что за дрянь? Кто это вообще придумал – петь про то, как всё плохо? У нас что, мало Миража с их «Музыка нас связала»?
– Свердловская группа, – поясняет помощник, молодой парень с глазами хорька, умеющего считать чужие деньги. – Там сейчас модно такое. Весь Урал от них тащится. Молодёжь без ума – концерты собирают стадионы.
– Молодёжь и от клея «Момент» без ума бывает, – фыркнул Мальцев. – И от экстази, которое из Голландии возят. Это не показатель. Откуда кассета? Кто принёс эту заразу в мой кабинет?
В голове у Мальцева уже прокручивались схемы – если эта дрянь действительно собирает стадионы, значит, есть деньги. А где деньги – там должен быть он, Володя Мальцев, король московской попсы, дирижёр кассового вала.
– Новая контора объявилась. «Серебряный диск» называется, – помощник полистал блокнот. – База – Свердловская киностудия. Представляете? На госимуществе паразитируют.