Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 12)
– Киностудия? – Мальцев оживился, как акула, учуявшая кровь в воде. – Это оригинально. Кто-то умный там сидит. Госбаза – это ресурс. Аппаратура, помещения, может, даже финансирование какое-то левое. Кто рулит этой лавочкой?
– Двое засветились. Местный – некий Сергей. Фамилии пока не знаем, человек мутный, как болотная жижа. В Свердловске про него разное говорят. Связи имеет… специфические.
– Мутный – это как? – Мальцев прищурился. В его мире все были мутными, вопрос только в степени и направлении мутности. – Партийный? Комсомольский? Силовики? Или…?
– Или, – кивнул помощник. – Неформальные связи. По нашим данным – криминальные элементы. Возможно, завязан на ростовских. Но это не точно – Урал далеко, там свои расклады, информация доходит плохо.
– А-а-а… – Мальцев понимающе кивнул, и в его глазах блеснуло что-то волчье, расчётливое. – Братки, значит. Авторитетные ребята. Что ж, время такое – все с братками якшаются. Без них теперь даже ларёк с пивом не откроешь. Это нормально, это рабочая ситуация. А второй?
– А вот второй интереснее, – помощник сделал театральную паузу. – Валерий Положенцев. Бывший сотрудник Москонцерта, знает всю московскую кухню изнутри.
Мальцев вскочил так резко, что кресло откатилось и врезалось в стену под золотым диском Аллы Пугачёвой:
– Положенцев? Валерка Положенцев? Твою мать! – он даже покраснел от неожиданности. – Я же этого проходимца знаю! Как облупленного!
– Знаете? – удивился помощник.
– Ещё бы не знать! – Мальцев заходил по кабинету, как тигр по клетке. Воспоминания нахлынули яркие, сочные, как кадры из хорошего кино. – По комсомольской линии пересекались в восемьдесят третьем. Умный сукин сын, пронырливый, как крыса в амбаре. Всегда знал, где деньги лежат, где можно урвать, где навариться. Организовывал концерты западных звёзд, когда это ещё было почти нелегально. Помню, как он итальянцев притащил – первый концерт в Союзе! Билеты по тридцать рублей толкал, когда зарплата сто двадцать была! И ведь раскупили, сука, за три часа!
Он крутил кассету в руках, как будто она могла рассказать ему больше.
– Значит, решил в большую игру играть… И даже студию отхватил. На государственной базе. Молодец, паразит! Нахрапистый, умелый. Валерка всегда умел из говна конфетку сделать, а из конфетки – миллион.
– Какие будут указания? – помощник уже держал наготове мобильный телефон размером с кирпич.
Мальцев остановился у окна. Внизу текла московская жизнь – дорогие иномарки, спешащие люди, неоновые вывески. Его империя. Его город. И вдруг какой-то Валерка с уральскими отморозками решил откусить кусок от его пирога?
– Надо с Валерой побазарить. По-дружески, – голос Мальцева стал мягким, почти ласковым, и от этого ещё более угрожающим. – Объяснить правила игры. Напомнить, кто в доме хозяин. А то мало ли… Вдруг забыл за Уралом, что в Москве без крыши только птицы летают. И то недолго – ястребы сожрут.
– Организовать встречу? Вызвать сюда?
– Нет, – Мальцев отмахнулся. – Официоз не нужен. Это будет выглядеть как слабость – типа я его боюсь, вызываю на ковёр. Сделаем «случайную» встречу. Где он в Москве тусуется?
– «Артистическое», – немедленно ответил помощник. – Ресторан при Доме актёра. Вся богема там собирается – артисты, режиссёры, продюсеры. Коктейли по двадцать долларов, устрицы, кокаин в туалетах.
– О, «Артистическое»! – Мальцев даже улыбнулся. – Отличное место. Там вся московская туса. И Пугачёва бывает, и Кобзон заглядывает. Завтра «случайно» туда заеду. Скажу, что ностальгия накатила по комсомольской юности, по восьмидесятым, когда мы все были молодыми и голодными. Посмотрим, что Валерка скажет, когда поймёт, что его свердловская авантюра у меня как на ладони.
Мальцев сел обратно в кресло, забарабанил пальцами по столу – маникюр безупречный, перстень с бриллиантом. В голове уже выстраивалась комбинация.
«Серебряный диск»… Свердловск… Положенцев… Интересная комбинация. Потенциально опасная. Но и потенциально прибыльная.
Если этот свердловский Сергей действительно с криминалом… Это меняет дело. С братками надо аккуратно – они не понимают слов «интеллектуальная собственность» и «авторские права». Для них есть только «доля» и «откат». Зато они умеют решать вопросы быстро и жёстко.
А Валерка… Валерка всегда был игроком. Азартным, рисковым. В восемьдесят седьмом чуть не сел за валютные махинации с билетами на Демиса Руссоса. Но выкрутился – всегда выкручивался. Теперь, видимо, решил, что настало его время. Что можно из Свердловска рулить московским рынком.
Наивный. В этом бизнесе нет места для лишних игроков. Либо ты поглощаешь, либо поглощают тебя. Ты или акула, или планктон. Третьего не дано.
– Есть ещё информация? – спросил Мальцев.
– Они везут несколько групп. Кроме «Наутилуса» – «Чайф», «Настя», «Урфин Джюс». Планируют большой тур по стране.
– Тур? – Мальцев хмыкнул. – С этой тоскливой музыкой? Кто пойдёт слушать, как всё плохо и безнадёжно?
Но в глубине души он понимал – пойдут. Страна устала от «всё будет хорошо», от «мы к вам заехали на час». Людям хотелось честности, пусть и горькой. Хотелось услышать то, что они сами чувствуют, но не могут выразить.
А это значит – деньги. Большие деньги.
Включил ещё раз. Голос Бутусова заполнил кабинет: «Я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой…»
Странная музыка. Не попса, которую он привык продавать. В ней было что-то настоящее, живое. То, чего не купишь за деньги и не создашь по заказу.
И именно поэтому она опасна. Настоящее всегда опасно в мире подделок.
А где-то далеко, в промозглом Свердловске, где заводские трубы подпирают серое небо, где снег лежит по полгода, превращаясь в чёрную кашу, где люди живут от получки до получки, мечтая вырваться куда угодно – в этом городе сидел человек по имени Сергей.
Сидел в полутёмном офисе на территории киностудии – помещение досталось почти даром, за откат нужным людям. Вокруг – советская рухлядь вперемешку с новеньким импортом. На стене – плакат «Наутилуса», криво приколоченный кнопками.
Он тоже думал о Москве. О блестящей, сытой, самодовольной Москве, которая высасывает соки из всей страны. О московских продюсерах в итальянских костюмах, которые решают, что слушать народу.
В его жилах текла не кровь – расплавленный свинец уральских заводов, злость загнанных в угол, отчаяние тех, кому нечего терять. У него не было итальянских костюмов и офисов с золотыми дисками. У него были только связи с людьми, для которых слово – закон, а закон – понятие относительное. Люди, которые помнили зону и умели решать вопросы так, как не снилось московским мажорам.
И ещё у него была музыка. Не попса, которую штампуют на продажу. Честная музыка настоящих пацанов, которые поют о том, о чём думает вся страна за пределами Садового кольца. О безнадёге и надежде, о любви и смерти, о том, что жизнь – боль, но эта боль и есть жизнь.
Москва ещё не знала, что к ней идёт. Не итальянский костюм с золотой цепью, а свердловская стужа с привкусом металла. Не продюсер, а солдат невидимой войны за души и кошельки.
Игра началась. И в этой игре не будет правил – только победитель и проигравший.
Сергей налил водки в гранёный стакан – трофей из студийного буфета. Выпил, не закусывая. Водка была тёплая, паршивая, но своя, уральская.
В Москве, наверное, пьют виски и коньяк. Ничего. Скоро они узнают вкус свердловской водки. И свердловской музыки. И свердловского характера – упрямого, как уральский камень.
За окном шёл снег. Первый в этом сезоне, превращающийся в грязную кашу на асфальте. Но Сергею он казался красивым. Потому что это были осадки перемен.
Эпохи, когда музыка перестанет быть товаром. Когда она снова станет тем, чем должна быть – криком души.
Даже если за этот крик придётся заплатить. Чем угодно. Хоть кровью.
Кафе «Артистическое»
Москва, кафе «Артистическое» при Доме актёра на Арбате. Июнь 1988 года, четверг, девять вечера. Самое сердце культурной столицы билось здесь неровным ритмом – между запоями и озарениями, между гениальностью и графоманией, между надеждой на перемены и страхом перед ними.
Дым стоял такой густой, что можно было резать ножом и продавать ломтями – по три рубля за килограмм, как докторскую колбасу. Смесь «Явы», «Космоса», болгарских «Стюардесс» и французских «Житан» – последние контрабандой через дипломатов, по пятьдесят рублей пачка, месячная стипендия студента. В этом дыму, как в первобытном тумане, плавали обрывки разговоров – о Тарковском, которого наконец-то начали показывать, о перестройке, которая то ли спасёт, то ли похоронит страну, о судьбе русского театра, который умирал уже лет двести, но никак не мог окончательно помереть.
За столиками – вся московская богема. Актёры из Таганки, уставшие бунтовать против системы, которая вдруг сама начала разваливаться. Режиссёры из МХАТа, уставшие от традиций, но не знающие, чем их заменить. Сценаристы с Мосфильма, которые писали про светлое будущее, а думали о тёмном настоящем. Музыканты из филармонии, которые днём играли Чайковского, а ночью – запрещённый джаз. Поэты-шестидесятники, так и не понявшие, что шестидесятые давно кончились. Художники-концептуалисты, превращающие советскую реальность в постмодернистский фарс. Все те, кто называл себя творческой интеллигенцией и свято верил, что спасёт Россию искусством – как сто лет назад верили народники, что спасут её хождением в народ.