Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 3)

Но это потом. Сейчас – Цой. Сейчас – музыка. Единственное настоящее в мире, где всё остальное – подделка. Деньги липовые – деревянные рубли, которые нельзя обменять. Обещания пустые – перестройка, ускорение, гласность, слова без содержания. Улыбки наигранные – здесь скалятся только когда хотят обмануть. А Цой – настоящий. Цой не врёт. Цой поёт правду.

Сергей материализовался за спиной Павла бесшумно, как тень – в его движениях читалась кошачья грация хищника и опасная сосредоточенность человека, который балансирует на грани закона и знает, что упасть можно в любую сторону. Двадцать шесть лет, ровесник студента, но между ними лежала пропасть – между тем, кто мечтает, и тем, кто делает деньги на чужих мечтах. Кожаная куртка – китайский ширпотреб с местного базара, но носил он её так, будто это Armani. Джинсы «Montana» с заклёпками – сто пятьдесят рублей, месячная зарплата инженера, но Сергей давно уже не мерил зарплатами, он считал оборотами. Золотая цепь на шее – не понты, а неприкосновенный запас, потому что золото – единственная валюта, которая не обесценивается, когда страна разваливается.

Он постоял несколько секунд, наблюдая, как Павел качается в музыкальном трансе, и думал о том, что триста кассет сами себя не упакуют, а машина придёт через пять часов, и омские не будут слушать объяснения про Цоя и духовность.

Триста кассет. Пять часов. Один мечтатель в астрале. Инженер-затворник. И я. Как всегда – я.

Сергей понимал Павла – сам когда-то так же растворялся в музыке, когда впервые услышал Deep Purple, когда мир раскололся на «до» и «после», когда осознал, что есть жизнь за пределами серых улиц и казённых лозунгов. Но сочувствие – одно, а бизнес – другое. Эмпатия не платит по счетам. Не откупается от ментов. Не кормит семью. Это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого уже есть деньги. А у Сергея денег пока не было – были только долги, обязательства и репутация человека, который всегда доставляет вовремя.

– Паш! – позвал негромко, давая шанс вернуться в реальность добровольно.

Тишина. Павел в своём мире – там, где Цой, там, где свобода, там, где всё имеет смысл.

– ПАВЕЛ!

Ноль реакции. Голова мотается, пальцы барабанят, душа летает где-то между Ленинградом и вечностью.

Сергей проследил взглядом провод от наушников до магнитофона – «Весна-212», советская классика, бессмертная, как тараканы. Одним точным движением выдернул штекер из гнезда.

Музыка оборвалась. Тишина ударила по ушам – та особенная тишина, которая наступает, когда выключают музыку, и мир вдруг становится пустым и бессмысленным.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – Павел подпрыгнул на стуле, схватился за сердце, глаза круглые, как у совы, которую разбудили среди дня. – Сергей Михалыч! Я думал, инфаркт словлю! Нельзя же так!

Варварство, – думал Павел, пытаясь унять сердцебиение. – Это как вырвать человека из молитвы. Как разбудить от лучшего сна в жизни. Как убить что-то важное – не до конца, но покалечить.

Необходимость, – думал Сергей, глядя на обиженное лицо. – Единственный способ вернуть мечтателя в реальность. В ту реальность, где омские не прощают опозданий, а Цой – это просто звук на плёнке, который нужно продать.

– Сердце? – Сергей усмехнулся, но без злости, почти с симпатией. – У тебя там вместо сердца магнитофон «Весна-202». Дешёвый и ненадёжный. Но чинится.

Взял кассету, которую слушал Павел. На белой этикетке криво написано фломастером: «КИНО – Группа крови». Почерк Павла – размашистый, нервный, с наклоном влево, почерк человека, который торопится жить.

– Что слушаем? А, вижу. «Кино». «Группа крови». Который уже три месяца как записан, а ты слушаешь так, будто это откровение Господне.

– Это и есть откровение, Сергей Михалыч! – Павел всё ещё потирал грудь, но глаза уже загорелись тем особенным светом, который появляется у фанатиков, когда речь заходит о предмете их веры. – Цой – он как… как Христос, только с гитарой! Вы послушайте, какие слова! «Я не хочу победы любой ценой, я никому не хочу ставить ногу на грудь…» Это же про нас! Про всех нас! Про то, как жить, когда жизнь – говно, а ты всё равно не хочешь становиться говном!

Христос с гитарой, – думал Сергей, вертя кассету в руках. – Смешно. И грустно. И опасно – когда молодёжь начинает верить в рок-звёзд как в богов, это значит, что старые боги сдохли окончательно. Впрочем, они окочурились давно. Ещё при Брежневе. А может, ещё раньше.

– Христос, говоришь? – Сергей присел на край стола, разглядывая Павла как врач разглядывает интересного пациента. – Интересное сравнение. А Христос бы упаковал за ночь триста кассет? Или занимался бы проповедями, пока апостолы работают?

Павел почесал затылок – мысль была неожиданная, требовала обдумывания, но времени на обдумывание не было, и он выпалил первое, что пришло в голову:

– Ну… Христос бы их размножил. Как хлеба и рыбу. Чудом. Раз – и готово. Пять кассет превратил бы в пять тысяч.

Умный, – подумал Сергей. – Это плохо. Такие задают вопросы. Хотят понимать. А в этом бизнесе лучше не вникать – лучше делать. Но с другой стороны, дураки косячат, а косяки стоят денег. Так что пусть будет башковитым. Пока не мешает работе.

– Остроумно, – Сергей отложил кассету. – Библейская экономика. Вот только омичи не апостолы. Им чудеса до лампочки. Им Юру Лозу подавай. К утру. Триста штук. Понимаешь – триста. Три сотни. Три раза по сто.

Наклонился ближе, понизил голос до того заговорщического шёпота, который действует лучше любого крика:

– Иначе нам с тобой придётся размножать не кассеты, а синяки и переломы. Помнишь Косого? Который на прошлой неделе приезжал? Два метра роста, руки как кувалды, мозги как у табуретки, но злопамятный как слон. Он шуток не понимает. Он понимает только сроки. Усёк?

Павел сглотнул – кадык дёрнулся как поплавок, когда рыба клюёт. Косой стоял перед глазами как живой: глаза мёртвой рыбы, улыбка, от которой хочется бежать, руки, которые ломали людей так же легко, как спички. Для Косого Павел был не человеком – мясом. Расходным материалом. И это было страшнее ментов, хуже КГБ, жутче всего, что он знал.

Косой, – думал Павел, тянясь к стопке кассет. – Да. Помню. И помнить буду долго. Такие лица не забываются. Они снятся потом – в кошмарах, из которых просыпаешься в холодном поту.

Рука дрожала – от усталости, от страха, от всего сразу. Стопка кассет качнулась, покосилась, словно раздумывая, падать или нет, – и приняла решение: с грохотом рухнула на бетонный пол.

Кассеты разлетелись веером – чёрные прямоугольники на сером бетоне, как домино судьбы, как надгробия, как карты в руках шулера, который проиграл.

– Чёрт… Чёрт… – Павел бросился на колени, начал собирать, руки тряслись ещё сильнее. – Простите, Сергей Михалыч! Я сейчас всё соберу! Всё будет нормально!

Сергей поднял одну кассету – медленно, как поднимают улику на месте преступления. Корпус треснул по диагонали – тонкая чёрная щель, как улыбка мертвеца.

Три рубля семьдесят, – подумал он автоматически, потому что мозг давно уже считал всё в рублях. – Были. Теперь – мусор. Себестоимость полтора рубля, маржа два двадцать, чистыми рубль семьдесят. Минус. В колонку убытков.

– Вот тебе и «чёрт», – он покрутил кассету, разглядывая трещину с видом патологоанатома. – Знаешь, что это?

– Кассета? – неуверенно, с пола, на четвереньках, как побитая собака.

– Это три рубля семьдесят копеек. Чистыми. Были.

Швырнул в ведро – траектория красивая, параболическая, как в баскетболе, как в жизни: взлёт, падение, мусорка.

– Я заклею скотчем! – Павел вскочил, глаза умоляющие. – Никто не заметит! Если аккуратно, по шву…

Заклеит, – думал Сергей. – Само собой. И будет верить, что никто не заметит. Молодость – это когда веришь, что можно заклеить скотчем всё: треснувшие кассеты, разбитые сердца, сломанную страну.

– Ладно, – Сергей направился к Витьку. – Давай, шевели булками. Машина в пять утра. Водитель Лёха – ждать не будет. У него график. Четыре дня до Омска, там перегруз, потом дальше, в Сибирь. Опоздаем – омские нас в асфальт закатают. Новую трассу как раз строят – нужны жертвы для фундамента.

Витёк не обернулся. Не отвлёкся. Для него не существовало ни Сергея, ни Павла, ни омских, ни Косого – существовала только плата, контакт, капля олова на кончике жала. Концентрация хирурга на операции. Мир сузился до размеров микросхемы.

Люди – не моя специальность, – думал он, выравнивая контакт. – Пусть сами разбираются. Моё дело – железо. Оно честное. Оно не врёт.

– Как пациент, доктор Франкенштейн? – Сергей остановился рядом, кивнул на разобранный магнитофон. Внутренности аппарата были выставлены напоказ – платы, провода, механизм. Вскрытие показало, что пациент жил неправильно.

Витёк отложил паяльник. Размял пальцы – суставы хрустнули как сухие ветки под ногой. Закурил «Беломор» – папироса, палочка-выручалочка, единственный друг, который не задаёт вопросов.

– Пациент при смерти, но в сознании, – сказал он голосом врача, который видел слишком много смертей, чтобы переживать из-за каждой. – Китайское барахло, а не магнитофон. Конденсаторы текут как сопливый нос. Резисторы горят при каждом скачке напряжения. Головки размагничиваются каждые три дня. Это не техника – это издевательство над здравым смыслом и законами физики.