Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга вторая (страница 2)

Подвал бывшего овощехранилища на окраине города дышал сыростью и гнилью, словно живое существо, доживающее последние дни – или рождающееся заново, потому что в России трудно понять, где кончается агония старого и начинаются муки родов нового. Низкие своды, покрытые известковой побелкой времён Хрущёва, местами осыпались, обнажая красную кладку стен – блоки ещё царские, с клеймом «Асмоловъ и Ко, 1913»: империи рушатся, режимы сменяются, а камень стоит вечно, как сама Россия, которая пережила и царей, и комиссаров, и переживёт ещё бог знает кого.

В углах собиралась паутина времени – толстая, пыльная, похожая на серую вату, которой затыкали щели в окнах коммуналок, чтобы не дуло из светлого будущего. Пауков давно не было – сдохли от химии, которой травили крыс, крысы тоже передохли, но запах остался – сладковатый, тошнотворный, въедливый, дух разложения и перемен. Здесь, в этом подземном царстве, где когда-то хранили картошку и морковь для всего Пролетарского района, теперь рождалась новая эпоха – время пиратского звука, подпольного капитализма, музыкальной революции, которая изменит страну не меньше, чем перестройка и гласность вместе взятые.

Воздух был густой, почти осязаемый – можно было зачерпнуть ладонью, как кисель на поминках, и намазать на краюху, если бы она не размокла от влажности. Пахло адской смесью: горелая пластмасса китайских кассет – три копейки убытка с каждой бракованной; канифоль от паяльника – Витёк опять реанимирует мертвецов; машинное масло от дек – японское хорошее, китайское скоро сломается; дешёвые сигареты «Прима» – рубль пачка, рак лёгких бесплатно; портвейн «777» – три топора, народный антидепрессант. И мужской пот страха и азарта – тот особенный пот, который выделяется, когда делаешь деньги на грани закона, а грань эта тонкая, как лезвие бритвы, и порезаться можно в любой момент.

Для Сергея этот запах был запахом денег – он давно научился конвертировать вонь в рубли, как алхимик превращает свинец в золото, только надёжнее. Каждая нота вони имела свою цену: горелый пластик – брак, минус пятак с кассеты, но брака не больше пяти процентов, терпимо; канифоль – ремонт, плюс неделя жизни старой деке, а новая стоит триста рублей, так что Витёк окупается; испарина – работа, прибыль, будущее, тот самый аромат победы, когда она ещё молодая и голодная.

Для Павла этот запах был запахом свободы – странной, подпольной, пропитанной никотином и страхом, но настоящей. Здесь, в этом подвале, среди крыс и плесени, рождалось звучание, которое не крутили по радио, не продавали в магазинах «Мелодия», которое партия не одобряла – а значит, музыка живая. Цой, «Наутилус», «Аквариум» – голоса, которые говорили правду в стране тотальной лжи, и за эту честность, за этот глоток воздуха можно было терпеть и вонь, и страх, и бессонные ночи.

Для Витька это был просто запах работы – третьи сутки без сна, какая, к чёрту, разница, чем пахнет, лишь бы руки не тряслись, только бы паяльник не дрогнул, главное – контакт лёг ровно. Железо не предаёт, не врёт, работает по законам физики, а физика одинакова что при царе, что при Сталине, что при Горбачёве – единственная честная вещь в этой стране.

Вдоль стен выстроились в ряд кассетные деки – целая армия музыкальных рабов, работающих на хозяина двадцать четыре часа в сутки без отпусков и профсоюзов. Китайские – дешёвые, ненадёжные, как обещания Горбачёва: сегодня работают, завтра – кто знает. Корейские – чуть получше, но тоже не фонтан. И несколько японских – трофеи с таможни, доставшиеся через третьи руки за деньги, о которых не принято говорить вслух. «Sony», «Panasonic», «Sharp» – имена, звучавшие как заклинания из другого мира, из того мира, где музыку записывают в студиях, а не в подвалах, и продают в магазинах, а не из-под полы.

Сотни магнитофонов мигали красными и зелёными огоньками – новогодняя гирлянда в аду, праздник, который всегда с тобой, если ты готов работать по ночам и рисковать свободой. Щёлк – кассеты переворачивались автоматически, как переворачивались страницы истории, только быстрее. Жжж-жжж-жжж – моторчики наматывали плёнку, километры магнитной ленты, на которой записывалась новая история страны, неофициальная история, которую никогда не напечатают в учебниках.

Витёк склонился над паяльником – Виктор Семёнович Прохоров, если официально, но здесь все были на «ты» и по кличкам, потому что официальности остались там, наверху, в мире, где платят зарплату вовремя и верят в пятилетки. Двадцать восемь лет от роду, но выглядел на сорок, а чувствовал себя на шестьдесят – жизнь в подполье старит быстрее зоны: на зоне хотя бы кормят по расписанию. Худой как узник – рёбра можно пересчитать через футболку, если бы кому-то пришло в голову считать. Руки тряслись от постоянной работы с мелкими деталями и передозировки кофеина – растворимый «Nescafe», контрабанда из Финляндии, три рубля банка, нервная система бесценна.

Японская плата из магнитофона «Technics» лежала перед ним как произведение искусства – чистые линии, точные соединения, та красота, которую понимают только инженеры и которую никогда не поймут те, кто думает, что красота – это закаты и женщины. Капля олова дрожала на жале паяльника, готовая упасть и соединить то, что было разорвано.

– Стой, проклятая, стой… – бормотал Витёк, придерживая плату пинцетом из ветеринарной аптеки. Других в продаже не было, а эти – точные, для операций на кошках. Впрочем, кошки и магнитофоны имеют много общего: и те, и другие капризные и не терпят грубого обращения. – Ну давай же, родная. Ты же японка. У тебя должна быть честь. Самурайская. Не подведи.

Он разговаривал с техникой как с живой – единственные существа, которые его не предавали. Жена ушла к прапорщику с продуктового склада. Колбаса победила любовь, как водится. Друзья рассосались кто куда – в бизнес, в эмиграцию, в запой. Завод закрылся – перестройка, мать её. А техника осталась. Железо верное. Оно честное. Работает, пока не сломается, а когда выйдет из строя – можно починить. С людьми так не получается.

В прошлой жизни Витёк был инженером на «Россельмаше» – делал комбайны для уборки того, чего в стране становилось всё меньше: хлеба, надежды, смысла. Зарплата сто восемьдесят, премия раз в квартал – если план выполнен. А план не выполнялся никогда. План – это фантазия Госплана, Госплан – фантазия партии, а партия – фантазия, которая правит страной. Стабильность. Предсказуемость. Медленное умирание под лозунгами о светлом будущем.

А потом перестройка – и всё рухнуло. Завод встал. Зарплату задержали сначала на месяц, потом на три, потом перестали платить вообще, зато выдавали талоны в заводскую столовую, где кормили комбикормом для скота, только называли это «диетическим питанием». И Витёк ушёл – в подполье, в тень, в мир, где платят наличными и не спрашивают трудовую книжку. Стал доктором для больных магнитофонов. Некромантом, воскрешающим мёртвую технику. Единственное, что он умел – чинить. И он чинил. Пока руки держали паяльник.

Какая разница, что чинить – комбайны или кассетники, – думал он, выравнивая каплю олова. – Металл есть металл. Физика одинаковая. А люди пусть сами разбираются со своими правилами. Мне хватает закона Ома.

Рядом, за соседним столом, сидел Павел – Пашка-Меломан, как его звали в этих стенах. Двадцать шесть лет, бывший студент архитектурного. Вылетел после третьего курса за «антисоветскую агитацию» – притащил в общагу кассету с «Аквариумом» и включил на полную громкость. Официально – никто, тунеядец, потенциальный клиент статьи 209 УК РСФСР. Неофициально – фанат русского рока, способный по первым трём аккордам узнать любую песню «Кино», «Наутилуса» или «Аквариума», энциклопедия подпольной музыки, человек, для которого рок-н-ролл был не развлечением, а религией.

На голове – наушники размером с консервные банки, «Электроника ТДС-7», гордость советской промышленности. Внутри, правда, стояли динамики от списанных вертолётных шлемов – советская промышленность гордилась одним, а делала совсем другое. Павел раскачивался в такт музыке, голова моталась как у припадочного, пальцы барабанили по столу – он был здесь и одновременно не здесь, он был там, где музыка, где свобода, где всё имеет смысл.

В наушниках играл Цой – «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве, пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве…»

Цой понимает, – думал Павел, раскачиваясь в такт. – Цой знает, каково это – быть молодым в стране, где молодость не нужна. Где от тебя хотят только одного: заткнись и голосуй. Заткнись и работай. Заткнись и сдохни. А он не затыкается. Он поёт. И миллионы слышат. И миллионы понимают. Это и есть революция – когда миллионы понимают то, что нельзя говорить вслух.

Вокруг него высились горы неупакованных кассет – минимум три часа работы, если не отвлекаться, а он отвлекался, потому что музыка важнее всего – сна, денег, здравого смысла. Каждую кассету надо вложить в корпус, обернуть в целлофан, заклеить, наклеить этикетку – конвейер подпольного производства, фабрика мечты в подвале овощехранилища. Утром машина уедет в Омск, а омские братья шуток не понимали – опоздаешь на день, получишь на память сломанный нос. Задержишься на два – сломают что-нибудь посерьёзнее.