Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 6)
Паранойя в России – не болезнь, а профессиональный навык. Михаил огляделся – рефлекс, въевшийся в подкорку. Наклонился вперёд, понизил голос до шёпота заговорщика:
– Слушай. На складе кое-что есть. Списанное типа. По документам – металлолом, на запчасти, но работает. Более-менее. Если постучать кулаком в нужном месте.
– Что именно?
– Микшер чешский. Tesla. Двадцать четыре канала. Шумит, как старый холодильник, но звук даёт. Пара колонок советских, «Радуга-301». Знаешь такие?
– Гробы с динамиками?
– Ну, – Михаил замялся, – в принципе да, но громкие! Орут так, что в соседнем районе слышно! Усилители какие-то венгерские валяются. Лежат, как собачье дерьмо в парке. Все обходят, но убрать некому. Работают, если их сначала прогреть полчаса.
Валерий слушал и думал: это не то. Это – совсем не то.
Микшер, который шумит. Колонки-гробы. Усилители, которым нужен прогрев. Советское барахло, на котором нормальный звук не сделаешь, но Михаил этого не понимал. Для него – «товар». Для Валерия – хлам.
– Сколько? – спросил он, чтобы довести разговор до конца.
Михаил сглотнул. Его глаза метнулись к ящику стола, где Валерий небрежно перебирал пачку долларов – новенькие, хрустящие. Михаил глядел на них, загипнотизированный, не в силах отвести взгляд.
– Десять тысяч. Наличными. Долларов! – быстро уточнил он. – И чтоб я тебя не знал, не видел, и вообще первый раз слышу твою фамилию. Ты кто? Я тебя не знаю!
– Десять кусков за советский металлолом? – Валерий поморщился. – Ты что, с утра палёной водкой завтракаешь?
– Между прочим, на этом «металлоломе» Кобзон поёт! – обиделся Михаил. – И Лещенко! И Пугачёва пела!
– Вот именно поэтому Кобзон и звучит, как робот с простатитом. Спасибо, Миша, но мне нужно что-то посерьёзнее. Западное качество. Чтобы люди приходили и офигевали!
Михаил встал, обиженный. Потёртый пиджак мешком висел на покатых плечах. Бухгалтер на переговорах – вроде человек хороший, но зачем?
– Зря ты так, – бросил он, направляясь к двери. – С импортом сейчас… Могут и в Бутырку упечь. За валютные операции. Статья серьёзная – до десяти лет. Там, говорят, по четверо в камере на двоих, и параша течёт.
– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, а пьёт портвейн «777» из горла на лавочке у гастронома.
– Смотри, не подавись пузырьками.
Михаил стоял на пороге, когда обернулся. Его лицо изменилось – из обиженного стало серьёзным. Даже веко на секунду перестало дёргаться.
– И ещё, Валера. Я слышал, ты с уральскими связался. С Сергеем этим.
Молчание. Валерий напрягся, но виду не подал.
– И что?
– Осторожнее. Они там… Специфические. У них свои правила. Свои понятия. Хоронят быстро – земля промёрзлая, долго не покопаешь.
Вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Валерий остался один. Минуту сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь.
Итальянская схема
Прибыль делится на троих: ты, партнёр и тот, кто придёт завтра с паяльником.
Ресторан «Космос», Свердловск. Февраль 1991 года
Названия в СССР были как обещания партии – громкие и не имеющие отношения к реальности. Ресторан «Космос» в Свердловске не имел никакого отношения к звёздам. Чистая советская метонимия: раз Гагарин полетел на орбиту, значит, всё прогрессивное должно называться «космически».
Ресторан «Космос», кинотеатр «Космос», гостиница «Космос», даже презервативы «Космос» – последние, впрочем, народ называл иначе: «изделие номер два», потому что изделием номер один был противогаз.
В ресторане «Космос» подавали те же блюда, что и в любом другом советском ресторане: салат «Столичный» (который везде, кроме Москвы, называли «Оливье») и цыплёнка табака.
Табака в цыплёнке не было, зато был кирпич, которым его придавливали при жарке, и ещё сто грамм водки – ровно девяносто пять, официант замерял с точностью до миллилитра, потому что излишки шли в его карман.
Ресторан «Космос» стоял на берегу Исети как памятник несбывшемуся будущему. Построенный в шестидесятые, когда страна грезила звёздами, он должен был стать витриной советского прогресса: панорамные окна, алюминиевые люстры, бетонные колонны, обшитые пластиком под мрамор.
Архитектор, говорят, застрелился в семьдесят третьем. Не от плохой рецензии в «Советской архитектуре», а от понимания, что будущее, которое он строил, не наступит никогда.
Теперь «Космос» принадлежал другим хозяевам. Неофициально – на бумаге числился за трестом общественного питания, но после десяти вечера здесь не было случайных посетителей.
Два шкафа у входа. Толян и Вова, оба с биографией, которую лучше не спрашивать, следили за этим с молчаливой эффективностью церберов. Кто надо – знал. Кто не надо – обходил стороной.
К вопросу о кадрах. Кадры в России девяностых решали всё – эту истину Сталин завещал, а бандиты подхватили. Проблема была в качестве этих самых кадров.
Толик пришёл в бригаду после восьмерика. Статья – непредумышленное. История, которую он рассказывал каждому новому слушателю, была образцом вселенской несправедливости.
– Ну подошёл, за долг спросил культурно, – Толик разводил руками, искренне не понимая, за что судьба так жестока. – А он меня на три буквы. Ну я в челюсть – по справедливости же! А что он при падении затылком о бордюр… Так я виноват, что ли? За что восемь лет, братан?
Логика была железобетонной. Бордюр никто не сажал. Бордюр вообще остался на свободе и продолжал свою преступную деятельность по всему Свердловску.
У Вовы по кличке Терминатор биография сложилась удачнее. Два метра роста, сто тридцать кило веса, лицо кирпичом – и адвокат Юлия Валерьевна, в определённых кругах известная как Джулия. Гонорары космические, но результат гарантированный.
Дело было деликатное. Некий гражданин ростом метр с кепкой якобы вытащил двухметрового Вову из машины и «упал». После чего гражданин скончался.
– Оступился, – объяснял Вова в суде, хлопая честными глазами.
– А как потерпевший оказался на пятом этаже? – интересовался судья.
– Друзья понесли. Помочь хотели.
– За ноги?
– Так удобнее.
– И головой о каждую ступеньку?
– Лестница кривая, – вздохнул Вова. – Хрущёвка, Ваша честь. Строили на скорую руку.
Суд поверил. Юлия Валерьевна своих денег стоила – в конце концов, чудеса случаются. Особенно когда судье вовремя передают конверт с убедительными аргументами в пользу кривых лестниц.
Вот такие кадры решали вопросы. Не снайперы, не профессионалы из американского кино – Толик с его бордюром и Терминатор с его лестницей. Страна получала тех героев, которых заслуживала.
За панорамными окнами лежал ночной Свердловск – индустриальный пейзаж, от которого хотелось выть. Трубы заводов подсвечены красными огнями. Дым поднимался к низкому небу, смешиваясь с облаками, и казалось, что город дышит тяжело, с хрипом.
Где-то там делали танки, которые никуда не поедут, и ракеты, которым некуда лететь. Вся эта промышленная мощь уже никому не нужна, но ещё не знала об этом.
Их столик – всегда один и тот же, в дальнем углу, спиной к стене. Старая привычка тех, кто живёт по понятиям: видеть всех, кто входит, и иметь путь к отступлению. Ещё – не сидеть под люстрой: в семьдесят девятом на Цыгана упала такая же, алюминиевая, космическая. Выжил, но полгода заикался.
С тех пор все, кто в теме, выбирали места поосторожнее.
Их было трое. Как с семьдесят седьмого года, когда они встретились в детской комнате милиции. Три пацана с разных дворов, с разными судьбами, но с одинаковым пониманием: в этом городе выживают только те, кто вместе.
Олег сидел во главе стола – негласная иерархия, установившаяся в те времена, когда они делили на троих краденые яблоки. Тридцать лет, но выглядел старше. Не от морщин – от взгляда. Худой, жилистый, как борзая.
Костюм тёмно-синий, идеально отглаженный, с едва заметной полоской. Достать такой в Свердловске стоило больше, чем заработать, да Олег и не зарабатывал. Он получал. Разница существенная.
На фоне обстановки «Космоса» он выглядел как университетский профессор, случайно забредший на сходку грузчиков, но впечатление обманывало. Учёные не смотрят так, как Олег: сквозь человека, насквозь. Сколько стоит, как использовать, когда выбросить. Мозг их троицы. Стратег.
Миша сидел справа – положение телохранителя, даже здесь, даже среди своих. Тридцать три, как Христу, но выглядел на все сорок: зона старит быстрее времени.
Он отмотал два года в Тагиле ещё до их знакомства, и это читалось в посадке, в манере держать руки, в том, как он поглядывал на дверь каждые тридцать секунд. Инстинкт: там, где он был, спиной к двери не садились.
Золотые цепи толщиной с палец, спортивный костюм – униформа нового времени, которую он носил без стеснения. Олег морщился от этой эстетики, но молчал: у каждого свой камуфляж. Для Миши это было заявление: «Я есть, я могу, я не боюсь». Для тех, кто понимал, предупреждение: «Со мной лучше не связываться».