Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 5)
Теперь в этих стенах писались биографии поскромнее: куда везти очередного артиста, сколько взять за концерт, кому дать на лапу, чтобы не закрыли.
Масштаб измельчал, но суета осталась.
Валерий любил эту квартиру – её имперскую претензию, её обветшалое величие, её запах: смесь старого дерева, пыли и чего-то неуловимо советского, что невозможно выветрить никакими дезодорантами.
Ему нравилось думать, что он наследник этих стен. Не по крови, а по духу. По праву того, кто умеет находить возможности там, где другие видят только руины.
Сейчас квартира напоминала штаб армии в разгаре наступления. Организованный хаос – оксюморон, ставший образом жизни.
Бумаги громоздились на всех поверхностях, как сугробы после февральской метели: договоры, акты, служебные записки, афиши, письма от артистов с просьбами, угрозами, мольбами. Записные книжки, десятки их, образовывали неустойчивые башни на подоконниках.
В пепельницах – эвересты окурков, и Валерий иногда думал, что, если сложить весь выкуренный им за год табак, хватило бы на небольшую плантацию.
Воздух посинел от дыма. Не голубым, не сизым – именно синим, как вечернее небо над Крымом, куда он так и не выбрался в этом году. Пылинки плавали в косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь немытые окна, как планктон в мутном море неопределённости.
Что будет завтра – кто знает? Может, кооперация победит, или всех пересажают, или страна развалится к чёртовой матери.
В любом случае, нужно действовать сейчас.
На стене – карта СССР размером в половину стены. Валерий повесил её в первый день, когда въехал, и с тех пор она обросла разноцветными кнопками, как рождественская ёлка игрушками.
Красные – города, где уже были с концертами. Синие – куда планируют. Жёлтые – перспектива на следующий год.
Чёрные – там, где произошли срывы. Концерт отменили, деньги не вернули, артист запил, местная власть передумала. Чёрных становилось всё больше с каждым месяцем.
Валерий иногда изучал эту карту и видел не территорию, а вуду-куклу умирающей страны. Кто-то методично втыкает в неё иглы, и она дёргается, корчится, но не умирает. Не может умереть, хотя давно пора.
Так и висит между жизнью и смертью, между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием.
Но сегодня он глядел на неё иначе. Видел не смерть, а возможность. Каждая точка на этой карте – потенциальный концерт. Каждое выступление – деньги, а если будет свой аппарат, настоящий, западный, выручка вырастет втрое, вчетверо, вдесятеро.
Потому что люди готовы платить за качество. Даже здесь, даже сейчас, даже в этой умирающей стране.
Он сидел в кресле, купленном на барахолке за копейки, но перетянутом хорошей кожей, чтобы производить впечатление. Телефонная трубка зажата между плечом и ухом так крепко, что потом останется красный след – клеймо делового человека.
В правой руке – ручка, которой он лихорадочно записывал в блокнот. Почерк – как кардиограмма припадочного: буквы скачут, строчки наезжают друг на друга, но он разберёт, он всегда разбирает.
– Игорь! Игорёк, твою мать! Это Положенцев!
Голос срывался на крик, снова становился вкрадчивым, словно у кота, который то рычит, то мурлычет.
– Да, тот самый, который тебе в прошлом году японские видаки достал, помнишь? Sharp, почти новые были. Слушай, мне нужна информация. Срочно, как обмен денег в павловскую реформу. Концертный аппарат! Профессиональный! Не наша колхозная самодеятельность, от которой уши в трубочку сворачиваются!
На столе три телефонных аппарата. Белый – для обычных людей. Красный – для власти, те звонки, что могут изменить жизнь. Чёрный – для тех, о ком лучше молчать. Провода переплетались на полу – змеи в брачный период, – и Валерий давно перестал пытаться их распутать.
– Что есть из импортного? – Он записывал, ручка скрипела по бумаге, как ногти по стеклу. – JBL? Это что за хрень? А, понял. Джей-Би-Эл. Как джинсы Lee, только JBL. Electro-Voice? Звучит как название вибратора для интеллигенток из НИИ. Что? Это серьёзная фирма? Ладно, записываю.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Марина, секретарша, двадцать пять лет. Строгий костюм с Рижского рынка сидел на ней как влитой, хотя стоил копейки, – Марина умела носить вещи.
Юбка на ладонь выше колена – ровно настолько, чтобы быть привлекательной, но не вульгарной. Глаза игривые, но за игривостью расчёт. Она знала себе цену и не собиралась продаваться дёшево.
– Валерий Иванович, Михаил из Москонцерта. Ждёт полчаса. Весь искурился, как паровоз. Пепельницу просил вторую.
Валерий прикрыл трубку ладонью. На ладони виднелся загар от часов – белая полоска на смуглой коже. Статусная деталь: он мог позволить себе отдых на юге даже зимой. Или хотел, чтобы так думали.
– Пусть подождёт, и кофе ему покрепче. Как для самоубийцы перед прыжком. Чтобы сердце колотилось и думать было некогда.
Марина кивнула и исчезла. Валерий вернулся к разговору:
– Немцы? – переспросил он. – Dynacord? Это как Дюймовочка, только Дюнакорд? Что значит, лучшее качество? СКОЛЬКО?!
Глаза полезли на лоб. Сигарета выпала из левой руки, упала на бумаги, прожгла дырку в каком-то важном документе. Валерий не заметил. Он уставился в пустоту и видел цифры, которые не укладывались в голове.
– Да за эти деньги можно сотни две «Волг» купить! С водителем! И с годовым запасом бензина! Вы там совсем с ума сошли?
Дверь снова приоткрылась. Марина вовремя подхватила тлеющую сигарету, потушила в пепельнице. Движение отработанное, привычное – не первый раз спасала офис от пожара.
Валерий кивнул ей благодарно, не прерывая разговора.
– Профессор? – Он набирал другой номер, не попрощавшись с предыдущим собеседником. Когда человек становился бесполезен, о нём забывали мгновенно – закон выживания, и Валерий усвоил его давно.
– Это Положенцев. Да, тот самый паразит, который тебе коньяк французский доставал. Есть тема. Серьёзная. Концертная аппаратура. Не джинсы, не порнуха – железо! Настоящее, которое звук даёт, а не хрипит, как дед с астмой!
Марина снова появилась в дверях. От неё пахнуло болгарскими духами – «Сигнатюр», сладковато, но не приторно. Валерий на секунду отвлёкся: женщина выглядела красивой, и он это ценил, хотя никогда не смешивал работу с удовольствиями.
Почти никогда. Умный мужчина не заводит роман на работе. Гениальный крутит на чужой.
– Михаил говорит, срочное дело. Ждать больше не может.
– Потерпит, – Валерий махнул рукой, как от назойливой мухи. – И коньяку ему плесни. Армянского. Пускай расслабится.
В трубку:
– Профессор? Да, я тут. Погоди, что значит «закрыли лавочку»? Закрыли? А Петька? В бегах? За что? За видеомагнитофоны? Так это ж не наркота! А, превышение валютных операций. Ясно. Когда встречаемся? Только не говори «после дождичка в четверг».
Бросил трубку, посидел минуту, глядя в окно. Москва-река блестела внизу, мутная, но живая – так же, как вся страна. Пока.
Час спустя кабинет преобразился в переговорную. Стол расчищен от бумаг, вся эта лавина свалена в угол неровной пирамидой. На столе – бутылка армянского коньяка «Арарат», пять звёзд, две рюмки и пепельница.
Михаил Львович Гинзбург сидел напротив Валерия и нервно курил. Ему было сорок пять, он всю жизнь проработал в системе. Москонцерт, Росконцерт, всякие эти конторы, где решается, кто поедет на гастроли, а кто будет петь в сельских клубах до пенсии.
Карьера в советской системе – это когда тебя повышают за то, чего ты не делал, и понижают за то, что ты сделал.
Типичный советский администратор эпохи распада: пиджак, потёртый на локтях, как полированный металл; галстук, завязанный неровно, и нервный тик, дёргавший левое веко каждые тридцать секунд. Сигарета «Стюардесса» дрожала в его пальцах, как осиновый лист на ветру.
Лицо превратилось в маску измождения, усталости того, который всю жизнь пытался угодить начальству, но руководство менялось быстрее, чем он успевал подстроиться.
Вчерашние герои становились сегодняшними изгоями, бывшие враги – нынешними друзьями. Михаил Львович давно перестал понимать, кому нужно кланяться, а кого можно послать. Поэтому кланялся всем на всякий случай.
– Валера, ты спятил? – говорил он шёпотом, хотя в кабинете, кроме них, не было никого.
Старая привычка советского человека: важные вещи только шёпотом. Вдруг стены слушают. Вдруг сосед стучит. Вдруг всё это провокация.
– Целый аппарат купить – это ж не пачку презервативов в аптеке взять по рецепту. Тут документы нужны, разрешения, печати. Гербовая печать обязательно! Без неё никак! Ты понимаешь, во что вляпываешься?
Валерий налил коньяк. Рука твёрдая, ни капли не пролил. Он глядел на Михаила и думал: вот человек, который боится.
Всю жизнь трясётся. Дрожит перед начальством, страшится перемен, пугается собственной тени. Страх – это тоже работа. Тяжёлая, изнурительная, неоплачиваемая – и что он получил за этот страх? Потёртый пиджак и нервный тик. Спасибо, не надо.
– Времена меняются, Миша, – произнёс он, поднимая рюмку. – Кто не успел, тот опоздал. Как в том анекдоте про еврея и последний поезд.
– Какой анекдот?
Михаил нервно затянулся, пепел упал на брюки, он машинально стряхнул, размазывая пепельные следы по ткани. Теперь к потёртостям добавились пятна. Полная картина.
– Неважно. Свежий, из Одессы привезли. Слушай, что у вас на складах Москонцерта пылится? Что списать собираетесь?