Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 4)
Сергей знал, что Валерий согласится. Понял ещё в самолёте, когда глядел на облака под крылом – белёсые, как свердловское небо, как вся его жизнь до этого момента. Валерий был мечтателем – человеком, который точно знает, чего хочет, но понятия не имеет, как это получить.
Таким нужен партнёр с блокнотом в клеточку.
– А что в этой стране не рискованно? – произнёс он вслух, и в голосе зазвучала та самая уральская философия, замешанная на безнадёге и упрямстве. – Родиться в СССР – уже риск. Каждый день просыпаешься и не знаешь: может, уже капитализм наступил? Или обратно коммунизм вернулся? Или вообще монархию восстановили, и мы опять в тысяча девятьсот тринадцатом году, накануне мировой войны?
Замолчал. За соседним столиком женщина засмеялась – натянутый, фальшивый смех, из тех, что призваны показать окружающим, как весело проводишь время.
Саксофон в соседнем зале перешёл на ещё более грустную мелодию – кажется, «Autumn Leaves». Осенние листья в мае – символично для страны, где всегда осень, даже когда весна.
– Ты хочешь всю жизнь на подсосе сидеть? – Сергей не отступал, чувствуя колебания Валерия, как акула чувствует кровь в воде. – На процентах с чужих концертов? На объедках с барского стола? Или хочешь создать свою империю? Как тот американец – Рокфеллер. Или Морган. Они тоже с малого начинали, но не боялись рисковать. Боялись – только остаться никем.
Валерий наблюдал за игрой пузырьков в бокале. Они поднимались со дна и лопались на поверхности, но на их место приходили новые – в этом было что-то утешительное, что-то похожее на надежду.
Под пальцами он чувствовал скатерть – накрахмаленную, белую, как полагается в приличном заведении. И трещину на ней – тонкую, едва заметную, но реальную. Откуда она взялась? Кто-то порезал ножом? Износилась сама от времени и чужих локтей?
Неважно – важно, что трещина была. Как предзнаменование. Как символ всего, что их ждало впереди.
Империя начиналась с трещины. Как всё великое в России – с изъяна, с надлома, с того места, где должно было быть крепко, а оказалось хрупко.
– Какие условия? – спросил он, и этот вопрос был как подпись под контрактом.
Губы Сергея дрогнули. Не улыбка – ухмылка. Не московская, открытая и располагающая, а уральская – ухмылка человека, выигравшего раунд, но знающего, что бой ещё не закончен.
– О, теперь ты говоришь как деловой человек! Пятьдесят на пятьдесят. Они дают деньги, мы крутим дело. В процесс не лезут, вопросов не задают. Молчаливые партнёры. Как в американских фильмах про мафию – только у нас и декорации поинтереснее, и ставки повыше.
– Процент?
– Пятнадцать с прибыли.
– Пятнадцать?!
Валерий присвистнул. Много. Очень много. Пятнадцать процентов – это значит, что изрядная часть всего заработанного уходит тем, кого он никогда не увидит и не узнает. Людям, которые могут в любой момент прийти и сказать: мы передумали, теперь будет тридцать. Или сорок. Или всё. Людям, для которых слово «нет» – это не ответ, а повод для разговора другого рода.
– Это грабёж среди бела дня.
– Это страховка, детка. – Сергей достал сигарету, закурил, и дым поплыл к лепному потолку, как молитва к глухим небесам. – В России бизнес без крыши – это самоубийство с отложенным сроком исполнения. Хочешь играть с большими мальчиками – плати по взрослым тарифам. Зато аппарат будет – закачаешься. Не советская рухлядь, а настоящий западный. Мы привозим это чудо в Челябинск, в Нижний Тагил, в Магнитогорск – и там люди слышат живой звук. Впервые в жизни. Это же революция!
Валерий представил. Зал. Тысяча человек, две тысячи. Все эти уральские работяги, которые никогда не были за границей, никогда не слышали хорошей музыки, никогда не знали, что звук может быть таким – прозрачным, объёмным, живым, – и вот они стоят, и колонки, настоящие, западные, дают им то, чего они никогда не имели.
Счастье. Чистое, звуковое, подлинное. Два часа свободы от серой жизни.
Это стоило пятнадцати процентов. Это стоило риска. Это стоило всего.
– Хорошо, – произнёс он, и в этот момент всё изменилось. Безвозвратно. Как меняется жизнь после первого убийства или первой любви. – Пробивай точные условия. Я займусь поиском аппарата. У меня есть контакты в Германии, в Польше.
– Вот это разговор!
Сергей поднял стопку с водкой, Валерий – бокал с шампанским.
Странное сочетание, нелепое партнёрство – водка и пузырьки, Урал и Москва, расчёт и мечта. Безумное время рождало безумные союзы.
– За новое дело?
– За империю, – поправил Валерий. – Империю звука.
Они чокнулись. Хрусталь встретил стекло – разные напитки, разные судьбы, разные миры. Но в этот момент – одна цель.
Саксофон в соседнем зале вдруг перешёл на победный мотив – «My Way» Синатры. Как будто кто-то услышал их разговор и решил дать музыкальный комментарий.
«И сейчас, когда конец близок, и я стою перед последним занавесом…»
Сергей не любил эту песню. Слишком много пафоса, чересчур много веры в то, что всё будет хорошо, что человек – хозяин своей судьбы. В Свердловске так не думали. Там рассуждали проще: не стало хуже – уже хорошо.
Но сейчас, в этом нелепом московском ресторане, с этим странным партнёром, под эту чужую американскую музыку – он почти поверил. Почти. На девяносто процентов. Оставшиеся десять – страховка от разочарования, которую каждый уралец носит в душе, как запасной ключ от квартиры.
Валерий глядел на Сергея и видел будущее. Не своё – их общее. Концерты, фестивали, звёзды эстрады, которые будут благодарны за настоящий звук. Деньги – большие, настоящие, – и уважение, которое в этой стране покупается только деньгами или силой.
Они будут иметь и то, и другое.
Он не знал, что случится потом. Не предвидел предательства, ненависти, войны. Не представлял, как империя, которую они строили вместе, расколет их навсегда – как трещина на скатерти разрастается в дыру.
Не чуял крови, которая прольётся. Потом.
А пока – шампанское, водка и вера в светлое капиталистическое будущее.
За окнами «Савоя» Москва жила своей жизнью. Где-то спешили последние прохожие, где-то в подворотнях делились сферы влияния, где-то в кабинетах решались судьбы страны.
Звёзды над крышами – те же, что над Свердловском, но здесь они казались ярче. Или это свет фонарей, отражённый от низких облаков, создавал иллюзию.
Сергей думал о том, что через два дня ему лететь обратно. В серый город. К усталым людям. К тусклым будням. Но теперь – с надеждой. Или с её имитацией, что в Свердловске считалось почти тем же самым.
Валерий думал о том, что завтра надо звонить в Берлин.
У него там был знакомый – бывший советник посольства, теперь занимавшийся «внешнеторговыми операциями», что на нормальном языке означало контрабанду с дипломатическим прикрытием. Этот человек мог достать что угодно – от кроссовок «Адидас» до профессиональной аудиоаппаратуры.
В СССР «достать» – это не глагол, это профессия. Достающий человек ценится выше врача: врач лечит болезни, а «доставала» – дефицит. За валюту, конечно, но валюта – дело наживное.
Официант принёс счёт. Валерий, не глядя, положил купюры – больше, чем нужно, как положено в таких заведениях. Сергей заметил, нахмурился, но ничего не сказал. В Свердловске за такие чаевые можно было кормить семью неделю.
Но это была Москва. Другие правила, другие суммы, другая жизнь. Другая планета, если честно.
Они вышли на улицу. Тёплый майский вечер пах тополем и выхлопами – запах Москвы, который не спутаешь ни с чем. Где-то вдалеке играла музыка – кажется, из чьего-то окна. Очередная западная песня, пробравшаяся через железный занавес, который уже дырявый, как решето.
– Империя звука, – повторил Валерий, пробуя слова на вкус. – Понимаешь, как это звучит? Империя. Не фирма, не контора, не кооператив – империя!
– Посмотрим, как будет звучать через год, – ответил Сергей.
Закурил и пошёл к метро. Спина прямая, шаг тяжёлый – уральский человек в чужом городе. Тот, кто делал ставку на будущее, не веря в него до конца. Потому что верить до конца – роскошь, которую в Свердловске никто не мог себе позволить.
Валерий провожал его взглядом и думал: «Мы это сделаем. Обязательно».
Он не знал, что цена будет слишком высока. Что за империю придётся платить не только деньгами. Что некоторые долги не погашаются – они накапливаются, как снежный ком, пока не погребут под собой всё.
Саксофон в ресторане замолчал. Наступила та особенная московская тишина, когда город затихает на минуту, переводит дыхание, прежде чем снова взорваться шумом, светом, жизнью.
Империя звука начиналась с тишины.
Символично. И страшно.
Охота на мамонта
Москва, май 1991 года
Квартира-офис Валерия на Фрунзенской набережной занимала весь четвёртый этаж сталинского дома. Одна из тех, что достаются не по наследству и не за деньги, а по блату, через цепочку услуг, которые лучше не вспоминать вслух.
Бывший хозяин, партийный функционер среднего звена, умер без наследников, и квартира как-то сама собой перетекла к нужным людям, а от них – к Валерию.
За какие услуги – он предпочитал не уточнять даже себе.
Высокие потолки с лепниной помнили другие времена. Розетки вокруг люстр, гипсовые листья аканта, медальоны с профилями неизвестных муз. Всё это создавалось в эпоху, когда СССР ещё верил в своё величие. Когда здесь решались судьбы пятилеток, распределялись фонды, подписывались разнарядки на чугун и сталь.