Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 3)
– Оптимист учит английский – думает, в Америку свалит, там заживёт. Пессимист учит китайский – понимает, куда ветер дует, с кем придётся иметь дело лет через десять. А реалист…
Выпил, поморщился – не от водки, от чего-то внутреннего, что водкой не зальёшь.
– Реалист учится разбирать и собирать Калашников с закрытыми глазами. На всякий случай. Потому что знает: когда всё рухнет, выживут те, кто умеет стрелять. Или те, кто умеет договариваться с теми, кто умеет стрелять.
В соседнем зале саксофон выводил что-то томное – кажется, Гершвина, – звуки просачивались сквозь портьеры, как свет сквозь щели, и Валерий поймал себя на мысли, что это музыка надежды. Американской, наглой, уверенной, не знающей слова «нельзя». Он любил этот звук. Он верил, что Россия может звучать так же – нужно только найти правильную ноту.
Сергей, очевидно, думал иначе. Для него эта мелодия звучала похоронным маршем – красивым, но безнадёжным. В Свердловске музыка была другой: тяжелее, честнее. Металл бил по ушам, рок кричал о боли, а попса звучала так приторно, что от неё сводило скулы. Свердловчане не умели радоваться – только терпеть. И петь о том, как терпят.
– Валер, хватит вокруг да около ходить.
Сергей вдруг наклонился вперёд, и Валерий увидел это. Тот огонь, который искал. Не потух – спрятался. Как угли под золой, которые ждут только ветра, чтобы вспыхнуть.
– Я не за философскими беседами через всю страну летел. И не за водкой – её в Свердловске хватает.
– И зачем же? – Валерий напрягся, как охотничья собака, почуявшая дичь.
Он знал этот тон – так говорят перед тем, как выложить козырь. Или перед тем, как ударить.
Империя звука
Концертный аппарат в СССР – это ядерный чемоданчик: у кого есть, тот и командует. Остальные стоят в очереди и кланяются.
– Давай купим концертный аппарат!
Слова хлестнули пощёчиной – нет, разрядом тока. Валерий замер с бокалом у губ, и шампанское показалось ему горьким, хотя это было «Советское», полусладкое. Других и не водилось в стране, где даже радость была дефицитом.
– Что?
– Ты оглох? Кон-церт-ный ап-па-рат.
Сергей произнёс это по слогам, как учитель для тупого ученика, и в этом было что-то оскорбительное – но Валерий стерпел. Он не мог обижаться. Он думал. Думал так напряжённо, что, казалось, можно было услышать скрип шестерёнок в его голове.
Год назад. Ялта – город, где русские мечтают о море, а море мечтает о покое от русских.
Жара, солнце, концерт Пугачёвой в летнем театре. Они с Сергеем сидели на задних рядах – пришли не ради музыки, ради звука. Точнее, ради его отсутствия.
Аппаратура хрипела, визжала, давала обратную связь. Голос Примадонны тонул в каше из помех, и Валерий, который три года крутился в концертном бизнесе, физически страдал от этого убожества, как музыкант страдает от фальшивой ноты.
– А представь, – заметил он тогда Сергею, глядя на сцену с выражением человека, которому наступили на любимую мозоль. – Если бы у нас был свой аппарат. Настоящий. Западный. Такой, чтобы звук – как из головы. Чтобы люди приходили и офигевали.
– Бред сивой кобылы, – отрезал Сергей. – Где деньги? Как привезти? Где гарантия, что не отберут на следующий день?
И вот теперь, год спустя, этот же человек сидел напротив и предлагал то, что сам назвал бредом.
Жизнь в России – это когда вчерашняя фантазия становится сегодняшним планом, а сегодняшний план – завтрашней статьёй.
– Это моя идея была! – Валерий поставил бокал. Рука дрожала, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. – Моя, понимаешь? В Ялте. После концерта Пугачёвой. А ты сказал – бред.
– Ну и что?
Сергей откинулся на спинку стула. На его лице появилось выражение, которое Валерий не мог прочитать: не то вызов, не то усталость, не то что-то третье, свердловское, выкованное в городе, где эмоции считались роскошью.
– У Эдисона тоже не все идеи свои были. Лампочку придумал не он, но в историю вошёл именно Эдисон. Главное – реализация. Без денег идея – это как меню без еды: читать интересно, но сытым не станешь.
– Год назад ты сказал, что это авантюра. Что проще золото из ртути делать.
– Год назад доллар стоил шестьдесят копеек. Официально, конечно. – В Стране Советов всё было официально, особенно враньё. – Но кто по официальному курсу меняет? Только идиоты и иностранцы – причём вторые быстро становятся первыми.
Сергей вытащил из кармана пиджака блокнот – потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. Такие носят инженеры на заводах, чтобы записывать расход материалов и план на смену. Только в этом блокноте были записаны не нормы выработки, а цифры совсем другого порядка.
– Сейчас доллар – рубль двадцать. На чёрном рынке – единственном работающем рынке в стране. И это только начало. Через год будет пять рублей, через два – пятьдесят. Я считал.
Он постучал пальцем по блокноту, как прокурор стучит по делу.
– Экономика разваливается, рубль падает, а западная техника дорожает. Если мы не купим аппарат сейчас – через год он станет недоступен. Совсем. Как сервелат в восемьдесят третьем.
Валерий глядел на блокнот, на колонки цифр, на графики, нарисованные от руки с аккуратностью чертёжника, и понимал: Сергей не просто так прилетел.
Он готовился. Там, в своём Свердловске, под серым небом, в тусклой квартире, он сидел и считал варианты, риски, вероятности. Как инженер рассчитывает прочность моста, чтобы тот не рухнул под первым же грузовиком.
Странно и прекрасно. Потому что сам Валерий считать не любил – предпочитал мечтать, видеть перспективы, зажигать людей словами и образами. А цифры – скука и страх. Потому что цифры не врут, а мечты обманывают с улыбкой на лице.
– Если мы купим свой аппарат… – начал он.
– Мы сможем не арендовать советское барахло, – перебил Сергей, и глаза его загорелись тем самым огнём, который Валерий искал весь вечер. – Знаешь, сколько я заплатил за аппаратуру на последнем концерте в Челябинске? Три тысячи Меньшикову. За три дня. За колонки, которые хрипели, как туберкулёзники в последней стадии, и микшер, у которого половина каналов не работала.
И это считалось хорошей аппаратурой! Лучшая в области! Гордость социалистической индустрии!
Он налил себе водки, но пить не стал – держал стопку в руке, как оружие, как аргумент.
– А представь: свой аппарат. Западный. Не «Электроника», не «Орбита», не эта советская рухлядь, которая ломается от косого взгляда. Настоящий! Как у Pink Floyd! Мы привозим это чудо в Челябинск – и люди слышат звук. Впервые в жизни. Живой звук. Не кашу из динамиков, а музыку.
Валерий слушал, и в нём поднималось забытое чувство – тот самый азарт, который он испытал год назад в Ялте, глядя на мучающуюся аппаратуру. Только теперь это было не мечтой – это было планом. С цифрами, расчётами, с блокнотом в клеточку.
– Это революция, – прошептал он.
– Это бизнес, – поправил Сергей. – Слово пока ругательное, но привыкай. Через пять лет оно станет главным в этой стране. Важнее «партии», важнее «родины», важнее «совести» – хотя последнее и сейчас мало кого волнует.
– Где возьмём деньги? Банки кредиты под такое не дают – там сейчас только под торговлю компьютерами. Компьютеры – это понятно, это прогресс, а культура – это что? Песни и пляски? Или под кооперативы дают, да и то если есть что заложить.
Сергей допил водку одним глотком – по-уральски, без церемоний. Поставил стопку. Взглянул Валерию в глаза тем взглядом, от которого хочется проверить, застёгнут ли пиджак и на месте ли кошелёк.
– А вот тут начинается самое интересное. Деньги есть – помогут, причём беспроцентно. Почти.
– Кто?
Валерий знал – знал до того, как Сергей ответил. Это знание жило где-то на уровне позвоночника, в глубине животных инстинктов, которые предупреждают об опасности раньше, чем мозг успевает её осознать.
Но он всё равно спросил. Потому что надо было услышать это вслух. Озвучить. Сделать реальным. Произнесённое слово – как подпись под договором: назад дороги нет.
– Пацаны, – Сергей понизил голос до полушёпота. – Не знают, куда бабло девать.
– Какие пацаны, Серёга?
За соседним столиком дама в мехах – та самая, в норковом палантине, несмотря на май, – косо глянула на них. Видимо, слово «бабло» прозвучало громче, чем следовало, а может, у неё был нюх на чужие секреты.
Её спутник с бычьей шеей и перстнем-печаткой тоже обернулся, смерил их оценивающим взглядом – так смотрят на товар в магазине или на соперника перед дракой.
Новые русские изучали друг друга. Принюхивались. Определяли: свой или чужой, полезен или опасен, стоит ли знакомиться или лучше держаться подальше.
В России девяностых любое знакомство начиналось с оценки: сколько стоит, кого знает, чем грозит. Всё остальное – потом. Если это «потом» наступит.
– Валер, не прикидывайся невинной девицей на выданье, – Сергей усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, с привкусом железа. – Ты прекрасно знаешь, о ком речь. У них сейчас столько налички, что они готовы во что угодно вкладывать. Хоть в космическую программу, хоть в производство презервативов для слонов – лишь бы крутилось и прибывало.
А концертный бизнес – идеально. Народ за час развлечений последнее отдаст, потому что жизнь серая, а праздника хочется.
– Это… рискованно.
«Рискованно» прозвучало жалко, как оправдание труса. Валерий сам это почувствовал – слово повисло в воздухе, неубедительное и слабое.