Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 2)
Ресторан в СССР – это театр, где еда была лишь декорацией, а главным блюдом всегда оставались связи. В Советском Союзе существовало три типа ресторанов, и каждый знал своё место в этой иерархии желудка.
Первый – для народа. Столовая номер семь при заводе имени Ленина: алюминиевые ложки, прикованные цепью к столу, словно преступники на каторге; котлеты из хлеба с мясным ароматизатором; компот, в котором плавало нечто, напоминающее сухофрукт, но уже настолько размокшее, что установить его биологическую природу не представлялось возможным даже криминалистам.
Второй – для номенклатуры. Закрытые распределители, спецстоловые, буфеты при обкомах – сюда не ходили, сюда допускались. По пропускам, по спискам, по чину. Здесь подавали то же самое, что и в столовых, но на фарфоре и с улыбкой.
И третий – для тех, кто при деньгах, но без чина. Кооператоры, фарцовщики, артисты, валютчики – все те, кого советская власть официально презирала, но неофициально обслуживала. Как всё в этой стране: одной рукой душили, другой – брали на чай.
Метрдотель – седой, с выправкой бывшего полковника, который, впрочем, мог оказаться и бывшим официантом, научившимся выправке у полковников, – узнал Валерия и кивнул с тем особым почтением, которое здесь оказывали не партийным бонзам, а тем, кто платил наличными и щедро.
Валерию было тридцать четыре, но в зеркалах «Савоя» он видел себя моложе. Итальянский костюм за три месячные зарплаты инженера, купленный у фарцовщика на Тишинке, сидел как влитой; галстук подобран идеально; запонки – настоящее серебро с бирюзой, подарок армянского продюсера за удачные гастроли.
Валерий знал себе цену – сам её назначил, и мир пока соглашался платить.
Он прошёл через зал, машинально отмечая детали, как опытный картёжник считывает карты. Дама в норковом палантине, несмотря на май (значит, из тех, кто боится показаться бедной больше, чем вспотеть); её спутник с бычьей шеей, перстнем-печаткой и костюмом с чужого плеча – кооператор или бандит, впрочем, в девяностом разница стиралась быстрее, чем чернила на фальшивых накладных.
В углу двое в одинаковых серых пиджаках смотрели в тарелки слишком внимательно – эти из конторы, по запаху чувствуется, – но Валерию до них дела не было. Он давно научился быть незаметным для тех, кому не нужно, и заметным для тех, кому нужен.
В дальнем углу, за столиком у окна, занавешенного тяжёлой портьерой, сидел Сергей.
И в этот момент воздух изменился – словно из-за портьеры потянуло сквозняком. Не московским, тёплым и суетливым, пахнущим бензином и возможностями, а другим. Уральским. Холодным. Пахнущим железом, углём и безнадёжностью, которую там впитывают с молоком матери.
Сергей глядел на Москву через пыльное стекло, и город казался ему ненастоящим – слишком яркие огни, чересчур много машин, избыточно громкий смех. Декорация к спектаклю, который вот-вот отменят за неуплату аренды.
Он прилетел три часа назад, и Москва успела его утомить своей показной бодростью, своим враньём, своей готовностью улыбаться, когда надо выть.
В Свердловске улыбка считалась непроизводительным расходом энергии – как всё, что не приносило прямой пользы заводу. Скалить зубы полагалось дважды в год: на Первомай и на День металлурга. В остальное время лицевые мышцы следовало беречь для более важных выражений: сосредоточенности, усталости и похмелья.
Сергей понимал арифметику улицы – она проще школьной: отнять и поделить, умножить на страх, разделить на молчание.
Двадцать девять лет в городе, где заводские трубы дымят круглосуточно, а небо бывает голубым только на открытках, – это закалка и понимание простых вещей. Хлеб надо есть, пока не отняли; деньги надо прятать, пока не нашли; друзей надо выбирать, как патроны, – по калибру.
Он заказал водку. Официант – молодой, вертлявый, с улыбкой профессионального подхалима, от которой хотелось проверить карманы, – предложил «Столичную», но Сергей потребовал «Пшеничную». Не потому, что вкуснее, – потому что дешевле. Привычка.
В Свердловске привыкаешь считать копейки, даже когда рубли есть, – потому что рубли имеют свойство заканчиваться. На Урале кончается всё: деньги, надежды, терпение, – и Царя сия участь не миновала. Вечная только зима.
Графин запотел сразу, будто занервничал от страха оказаться в этом чужом, слишком тёплом городе. Сергей налил себе стопку, выпил молча – какие тосты в одиночестве? – и закурил «Мальборо». Сигареты достались от давешних партнёров из Казахстана, контрабанда, но это детали – в России всё контрабанда, включая саму Россию.
Дым поднимался к лепному своду с ангелами и гирляндами цветов, и Сергей думал о том, как странно устроена жизнь: над головой рай – позолоченный, с крылышками и арфами, – а под ним сидит человек, который три дня назад объяснял бригаде рэкетиров, почему нельзя забирать у артистов всю выручку. Надо оставлять им на обратную дорогу – иначе кто в следующий раз приедет? Даже корову не режут, пока она даёт молоко.
Руки лежали на белой скатерти, спокойные, умелые – научились многому за эти годы: договариваться, считать, при необходимости бить.
Но сейчас эта белизна казалась неправильной, как снег в июле. В Свердловске скатерти выцветшие, даже если их стирают каждый день, – воздух такой. Копоть въедается во всё: в ткань, в камень, в людей. В душу.
Валерий появился в дверях, и Сергей невольно сравнил: вот человек, который в эту белизну вписывается. Костюм, галстук, запонки – всё правильное, на своём месте, кричит о достатке и уверенности.
Сергей был из другого теста, замешанного на заводской копоти и уральском морозе. Он не жил – выживал. Разные навыки. Одно дело – планировать на годы вперёд, другое – дотянуть до завтра. В Свердловске планировали на день, а горизонт был не дальше заводской трубы.
– Долетел нормально? – спросил Валерий, усаживаясь напротив.
Не вопрос – приветствие, ритуал. Москвичам свойственно тратить слова на ерунду, как тратят воду в городе, где она течёт из крана, а не из колонки во дворе.
Сергей затянулся, выпустил дым:
– Нормально. Самолёт взлетел в Свердловске, сел в Москве. Физика. Ньютон бы порадовался – всё по законам. Яблоки падают вниз, самолёты иногда долетают до места назначения.
– Два часа задержки – это тоже физика?
Валерий улыбнулся – открыто, почти искренне.
Сергей давно научился видеть щель между тем, что человек показывает, и тем, что он есть на самом деле. У Валерия эта щель была у́же, чем у большинства, но не исчезала – как трещина в фундаменте, которую замазывают, но которая всё равно проступает.
– Это советская физика, – ответил Сергей. – Свои законы. Самолёт одновременно и летит, и стоит, пока не откроешь дверь и не убедишься лично. Кот Шрёдингера отдыхает – у нас целые города так живут.
Говорил спокойно, констатировал – в Свердловске к системе относятся как к погоде: терпят и не жалуются. Жаловаться бессмысленно – погода не слышит.
Валерий слушал и думал: как он изменился. Помнил его другим – жадным до жизни, полным идей, готовым ворочать горы голыми руками. Сейчас перед ним сидел кто-то другой. Тяжёлый. Потухший. Как угольная шахта, где произошёл взрыв: снаружи всё цело, но внутри выгорело.
Но Валерий умел смотреть дальше очевидного – это был его талант, его дар: находить золото в породе, которую другие выбрасывали. Сергей не потух. Он накопил. Там, под этой уральской тяжестью, под серостью и усталостью, тлел огонь – тот самый, ради которого человек летит через всю страну, ради которого терпит московскую суету и столичное враньё.
– Слышал про новый закон о предпринимательстве? – Валерий попытался нащупать тему. – Это же революция, понимаешь? Впервые за семьдесят лет можно делать бизнес легально!
Хотя торопить уральца бессмысленно – ледник не подгонишь, гору не уговоришь.
– Который из них новый? – Сергей стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. – Они меняются быстрее, чем бельё у вокзальной потаскухи. Сегодня можно, завтра нельзя, послезавтра – расстрел имущества.
– Говорят, частную торговлю разрешат. Официально. Даже бланки уже печатают.
– А потом запретят. После опять разрешат. А затем посадят всех, кто поверил, – Сергей замолчал, глядя на пузырьки в графине – в них было больше жизни, чем в его голосе. – Это как онанизм в пионерлагере: все занимаются, но никто не признаётся, вожатые делают вид, что не знают, а потом на линейке объявляют, кого исключили за аморалку.
Раздражение кольнуло Валерия – он не любил этот провинциальный цинизм, это уральское смакование безнадёжности, будто в ней есть какой-то особый вкус.
Да, страна трещит по швам. Да, завтра может случиться что угодно. Но именно поэтому – надо действовать сейчас! Пока старое рушится и новое ещё не построено, есть окно. Узкое, но есть – и он, Валерий Положенцев, намерен туда пролезть, даже если придётся ободрать бока.
– Ты всегда таким циничным был? – спросил он, не скрывая иронии.
Сергей поднял глаза. Серые, как свердловское небо. Как вся его жизнь в городе, где даже солнце светит неуверенно, словно извиняясь за своё присутствие.
– Я реалист. Знаешь разницу между оптимистом, пессимистом и мной в нашей стране?
– Просвети.
Сергей налил себе водки – демонстративно, мол, хватит с меня вашего шипучего пойла, я человек простой, и простота эта – не недостаток, а броня.