Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 1)
Валерий Положенцев
Шоу бизнес. Книга третья
Пролог
В России девяностых – славном времени, когда понятие «закон» служило скорее метафорой, чем руководством к действию, – у каждого уважающего себя человека было минимум три врага. Четвёртый появлялся, если не повезло, а пятый обычно оказывался партнёром и таился до поры до времени, как нож в рукаве у друга. Особо удачливые успевали похоронить своих врагов раньше, чем те хоронили их, – это считалось высшим пилотажем, олимпийской дисциплиной российского бизнеса.
Первым врагом значилось государство – умирающее, но упорно не желающее признавать собственную кончину, как старик, который уже не дышит, но всё ещё грозит пальцем. КГБ менял вывески с такой скоростью, что даже проститутки на Тверской завидовали: вчера «Комитет», сегодня «Служба», завтра «Агентство», а суть оставалась неизменной – знать всё обо всех, контролировать каждого и не отчитываться ни перед кем. Налоговая ещё не родилась, но уже голодно ворочалась в бюрократической утробе, предвкушая будущие пиршества. Милиция же, не мудрствуя лукаво, хватала всех подряд на всякий случай, а разбиралась потом – иногда, правда, посмертно.
Вторым врагом выступали конкуренты – порождение великого советского парадокса. Семьдесят лет страна строила коммунизм, а когда осела пыль, выяснилось, что возводила капитализм – просто забыла предупредить строителей. Все хотели одного и того же: денег, власти, красивой жизни – желательно чужой, она всегда казалась вкуснее, как соседский борщ через забор. В детском саду советских детей учили делиться игрушками, но делиться деньгами в программу как-то не включили, а при упоминании власти воспитательницы и вовсе смеялись – наивные. Поэтому делились иначе: на живых и мёртвых, на успевших и опоздавших. Опоздавших хоронили с почестями, иногда даже в гробу.
Третьим врагом шли бандиты – неизбежность, как похмелье после праздника, как налог на существование в стране, где закон был лишь предположением. Делились на две породы: старые придерживались понятий, новые – пистолетов. Первые хотя бы соблюдали правила: не при детях, не в праздники, долю отдавай вовремя – с ними можно было договориться, выстроить отношения, даже подружиться, насколько вообще можно дружить с человеком, который в любой момент готов тебя закопать. Молодняк же усвоил только похоронный этикет: эти не разговаривали – стреляли сразу, а вопросы задавали потом, обычно вдове.
Четвёртый враг доставался не всем – только тем, кому особенно не повезло. Силовики. Не обычные менты с их облавами – те были частью пейзажа, как грязь на дорогах, как лужи после дождя. Настоящие силовики приходили тихо, с папочкой и улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк и почки. РУБОП, ОБЭП, прокуратура – алфавитный суп из аббревиатур, каждая буква которого могла стоить свободы. Если бандит хотел денег, с ним можно было договориться – у жадности есть предел. Силовик же хотел всего: денег, власти, унижения, благодарности за то, что оставил тебе хоть что-то. И договариваться приходилось каждый раз заново, потому что вчерашняя договорённость сегодня стоила меньше, чем бумага, на которой её не записывали.
Пятым врагом – самым опасным и самым близким, и совпадение это отнюдь не случайно – были партнёры. Именно партнёр знал, где ты прячешь деньги, с кем спишь и чего боишься по ночам, а информация в России всегда стоила дороже нефти, дороже крови, дороже совести. Тот, кто сегодня подставляет надёжное плечо, завтра с тем же дружелюбным выражением лица поставит подножку – не со зла, упаси боже, просто бизнес. «Ничего личного» – любимая присказка тех, кто разглядел возможность там, где ты видел лишь стену; вторая по популярности фраза после «деньги вперёд». Хотя, если разобраться, абсолютно всё в этой игре было личным – включая пулю.
Водились враги и помельче – этакая фауна российского бизнеса, мелкие хищники и падальщики. Чиновники попадались полезные и бесполезные, причём вторые обходились дороже – парадокс, достойный отдельного исследования русской души. Женщины появлялись всегда некстати и разрушали всё, что мужчины кропотливо выстраивали годами; впрочем, когда появлялись кстати – разрушали тоже, только красивее.
Эта история – про двоих. Партнёры, друзья, враги – порой всё это умещалось в одном рукопожатии, и ни один из них не знал, какое именно значение актуально в данную секунду. За ними следили все: государство аккуратно пополняло папочку, конкуренты терпеливо точили ножи, бандиты деловито подсчитывали проценты, женщины вдохновенно плели интриги. А эти двое не имели ни малейшего понятия о масштабах внимания к своим персонам и искренне полагали себя умнее всех – в России так думает каждый второй. Первый к этому моменту уже сидит. Или лежит.
Но у них была мечта. Империя звука – от Урала до Чёрного моря. Стадионы, ревущие от восторга, артисты, готовые целовать руки, деньги, которые не надо прятать в трёхлитровых банках и закапывать на даче под яблоней. В России подобные фантазии называются либо «сказкой», либо «статьёй» – любимым словом прокурора. На ватмане план выглядел идеально: стрелочки указывали направления роста, кружочки обозначали ключевые точки, цифры с многообещающими нулями складывались в будущее состояние. Красиво, убедительно – на бумаге безупречно. План не учитывал одного: это Россия, детка. А бумага в России терпит всё, кроме правды.
Россия в девяностых раздавала карты исключительно из крапленой колоды, причём всем игрокам одинаково меченые – демократия по-русски. Единственной честной игрой в стране оставалась русская рулетка: там хотя бы шансы были понятны, и барабан не врал. За карточным столом сидели сплошь шулеры, и побеждал не самый умный и не самый сильный, а тот, кто ловчее прятал тузов в рукаве и быстрее бежал к выходу. Друзья предавали именно потому, что им доверяли – какой смысл предавать чужого? Недруги помогали из чистой арифметики выживания. Государство методично душило тех, кого не могло контролировать, то есть всех подряд – для профилактики. За мечту в России платят кровью, дружбой, любовью, совестью и печенью – здесь всё это считается расходным материалом, как гвозди на стройке. Отдают самое ценное и самое бесценное, причём обычно не подозревая об этом заранее – счёт приходит позже, когда платить уже нечем.
Эти двое ещё не понимали цену. Но понимали одно: они хотят эту мечту и готовы на всё. «На всё» – понятие в России удивительно растяжимое. Как правило, растягивается до первого трупа, а потом привыкаешь. К трупам, к предательству, к тому, что вчерашний друг сегодня смотрит на тебя через прицел – привыкаешь ко всему, кроме собственного отражения в зеркале. Их история – смешная и страшная одновременно. Анекдот, рассказанный на похоронах. Тост, произнесённый на поминках. Песня, которую поют, когда плакать уже не получается. В общем – Россия.
Добро пожаловать.
Трещина на скатерти
Май в Москве – единственный месяц, когда город притворяется живым, когда даже асфальт, кажется, дышит, и даже чиновники улыбаются без взятки.
Москва дышала маем – влажным, тополиным, с привкусом бензина от бесконечных «Жигулей» и надежды, которая в этом году почему-то отдавала иностранными сигаретами и валютой из-под полы.
Запах эпохи не выветривается – он въедается в стены, в одежду, в память, как табачный дым в занавески коммуналки.
В девяносто первом году Советский Союз пах по-разному, и каждый город имел свой аромат, свою ноту в симфонии распада. В Москве пахло «Мальборо» и валютой – запах будущего, которое уже наступило для избранных. В Ленинграде – гуманитарной помощью и крысами, которые множились быстрее, чем очереди за хлебом. В Свердловске – заводским дымом и безнадёжностью, густой, как смог над трубами. А в Сочи – морем, шашлыком и верой, что всё как-нибудь обойдётся, потому что на юге всегда верят в лучшее, даже когда верить не во что.
Надежда в СССР была бесплатной – единственный товар без дефицита. В России девяностых её стали продавать, и оказалось, что спрос превышает любое предложение.
Валерий Положенцев шёл по Неглинной, и город раскрывался перед ним, как карточный веер: тузы, короли, дамы, блеск и обещание выигрыша.
Фасады домов сияли старой штукатуркой цвета топлёного молока, лепнина щеголяла отбитыми носами у кариатид – но в этой обшарпанности Валерию чудилась не разруха, а патина, благородство старых капиталов, которые вот-вот сменятся новыми. Его капиталами.
Он умел видеть золото там, где другие замечали только ржавчину.
Ресторан «Савой» светился в сумерках приглушённым золотом абажуров, молочным блеском витражей, тяжёлыми портьерами цвета запёкшейся крови – островок дореволюционной роскоши посреди океана советского убожества.
Валерий толкнул массивную дубовую дверь и вошёл в другой мир: официанты скользили бесшумно, как призраки прежней жизни, пахло французскими духами и хорошим табаком. Здесь можно было на минуту забыть, что за стенами агонизирует империя.
Он любил это место, ценил его неуместную роскошь, его упрямое нежелание замечать, что времена изменились. Это их роднило – он тоже не признавал границ возможного.