Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга третья (страница 12)
Двор Дворца культуры металлургов, Нижний Тагил. Июнь 1991 года
Нижний Тагил – город, где человек чувствовал себя деталью. Не в философском смысле, а в буквальном: деталью большого механизма, который работал, работал и будет работать, независимо от того, хочет эта деталь или нет.
Здесь всё было подчинено заводу. Завод определял распорядок дня: гудок в шесть утра, в два, в десять. Город жил по гудкам, как монастырь по колоколам.
Он же определял круг общения: попробуй подружиться с кем-то не из твоего цеха – засмеют. Диктовал даже личную жизнь: жениться полагалось на девушке из заводского ДК, встречаться в заводском парке, умирать от заводских болезней.
Приезжие в Нижнем Тагиле делились на две категории: командировочные и сумасшедшие. Командировочные терпели. Сумасшедшие оставались.
Серое утро, каким бывает только на Урале. Небо цвета грязной ваты висело так низко, что казалось – протяни руку и выжмешь из него свинцовую воду. Но протягивать не хотелось. Хотелось спрятать ладони поглубже в карманы и не вынимать до весны. До той весны, которая в этих краях приходит в июне и заканчивается в августе, если повезёт.
Воздух пах металлом и безнадёгой – специфический коктейль Нижнего Тагила, города, который даже на картах обозначали как «закрытый».
Здесь делали танки. Лучшие в мире, как говорили по телевизору.
Танки ржавели на складах – воевать стало не с кем, а продавать ещё не научились. И город жил этими танками, дышал их выхлопом, пил воду, отравленную их производством, и медленно умирал вместе с ними, не замечая этого, как не замечают рака на ранней стадии.
Температура около нуля, но холод особенный – пробирающий до костей, уральский. Не тот весёлый мороз, от которого щёки румянятся и хочется бегать. Другой. Мокрый, липкий, проникающий под одежду, как воровская рука.
Такая стужа не убивает сразу. Она делает это медленно, методично, с садистским терпением. Сначала отнимает пальцы на ногах, потом волю к жизни, потом саму жизнь. Уральский холод умеет ждать.
Типовой ДК хрущёвских времён стоял на площади, как памятник умершим надеждам.
Построенный в шестьдесят втором. Тогда казалось, что коммунизм за углом, космос покорён, и скоро все будут жить во дворцах. Прошло двадцать восемь лет. Коммунизм так и остался за углом. Только угол оказался бесконечным. Космос покорять перестали – дорого и бессмысленно. А дворцы… Дворцы облупились.
Когда-то белые колонны у входа – четыре штуки, как положено по типовому проекту – теперь были блёклыми, в трещинах, с отвалившейся штукатуркой. Обнажённый бетон выглядел как старик, потерявший последние зубы и не стесняющийся улыбаться беззубым ртом.
Выцветшая вывеска «Дворец культуры металлургов» держалась на трёх болтах из пяти, покачиваясь при каждом порыве ветра с тоскливым скрипом. Буквы «Д» и «Ц» отвалились ещё в прошлом году, никто не стал чинить – денег не было.
Получилось «ворец ультуры» – абсурдная надпись для абсурдного времени. Впрочем, местные привыкли. Здесь ко всему привыкали быстро. Или уезжали. Или спивались.
Площадь перед ДК пуста. Ни машин, ни людей. Только голуби копались в мусоре у переполненной урны, да бродячая собака с обрубленным хвостом трусила куда-то по своим собачьим делам.
Асфальт в ямах, лужи подёрнуты тонким ледком, хрустели под ногами, как сахарная глазурь на старом торте.
Во двор медленно, как похоронная процессия, въезжала фура.
Не просто фура – произведение искусства советского автопрома. Старый МАЗ, год выпуска примерно семьдесят пятый, переделанный под дальнобойные перевозки умельцами из какого-то гаражного кооператива. Борта усилены, наварены дополнительные листы железа, местами уже ржавые. Кузов удлинён кустарным способом, шов сварки виден невооружённым глазом – кривоватый, но крепкий.
Такие машины собирали по всей стране из того, что было, и они ездили. Чёрт их знает как, но ездили.
Дизель ревел натужно, выплёвывая чёрные клубы дыма, от которых хотелось кашлять и плакать одновременно. Груз тяжёлый – три с половиной тонны американского железа, которое стоило больше, чем весь этот ДК вместе с площадью и голубями.
Двигатель работал на пределе, из-под капота сочилось что-то маслянистое, но машина ехала. Советская техника умела страдать и продолжать работать.
На боку фуры свежая надпись, сделанная по трафарету белой краской: «СЕРЕБРЯНЫЙ ДИСК». Буквы ровные, аккуратные. Сергей сам следил за работой. Нужна вывеска, нужен бренд, нужно, чтобы запомнили.
Это была уже не просто поездка – заявление. Мы приехали. Мы серьёзно. Мы – бренд.
Из кабины первым выпрыгнул Сергей.
После сорока часов дороги любой постареет – он и выглядел соответственно. Глаза красные, словно у кролика-альбиноса, с желтоватыми прожилками на белках. Под глазами тени – синюшные, нездоровые. Щетина двухдневная – в дороге не до бритья. Кожаная куртка измята, джинсы в пыли, ботинки в грязи по щиколотку.
Но довольный. Это читалось в каждом движении, в том, как он потягивался, разминая затёкшую спину, в том, как оглядывал двор – хозяйским взглядом, оценивающим.
Они доехали. Груз цел. Можно начинать.
В руках поднос из придорожного кафе – того самого, что в ста километрах отсюда, где они останавливались на последний перекур. Два стакана чая в подстаканниках – советских, алюминиевых, с гравировкой «Общепит».
Чай уже остыл, превратился в коричневую жижу с плёнкой на поверхности, но это был ритуал. Приехали – значит, надо отметить. Чай, сигарета, осмотр местности – и работа.
Следом из кабины вылез водитель.
Михалыч. Пятьдесят два года, но выглядел на все шестьдесят: дорога старит быстрее времени. Усы словно у Будённого, только седые и пожёванные жизнью, прокуренные до желтизны по краям.
Лицо – карта дорог: морщины как просёлки, шрамы как развязки, нос – горный перевал, свёрнутый в незапамятной драке и неправильно сросшийся.
Взгляд у него особенный – философа-дальнобойщика, который видел всю страну через лобовое стекло и пришёл к выводу, что везде одинаково плохо, только по-разному. В Прибалтике плохо чисто и аккуратно. В Средней Азии плохо пыльно и жарко. На Урале плохо серо и холодно. А в Москве нагло и дорого – философия простая, но работающая.
– Приехали, начальник, – Михалыч потянулся, суставы хрустнули, как сухие ветки, громко, с оттяжкой. – Сорок часов за баранкой. Жопа квадратная, как «Чёрный квадрат» Малевича. Только не такая дорогая и никому на хрен не нужная.
– Где встречающие? – Сергей озирался по пустому двору.
В голосе – раздражение, которое копилось всю дорогу и теперь искало выход.
Обещали встретить. Директор ДК лично по телефону клялся и божился: организуем, встретим, разгрузим, всё будет в лучшем виде. Телефонный разговор состоялся три дня назад. Три дня – целая вечность по советским меркам. За три дня могло измениться всё: планы, обещания, люди у власти.
Двор пуст. Только ворона на помойке копалась в объедках, выдёргивая нечто склизкое из разорванного пакета. Глянула на людей одним глазом, оценивающе, без страха. Решила, что неопасны, и продолжила своё дело.
Вороны в промышленных городах – особая порода. Наглые, умные, приспособившиеся. Как и люди.
Двери ДК распахнулись с жалобным скрипом – петли просили смазки последние лет десять.
Выбежал человек. Не вышел – именно выбежал, мелкими шажками, словно боялся упасть или получить подзатыльник. Пятьдесят пять лет, может, чуть больше. Мятый костюм времён позднего застоя, когда-то коричневый, теперь неопределённого цвета, как всё, что слишком долго стирали и слишком редко гладили. Галстук съехал набок, узел ослаб и полз куда-то к левому уху.
На лацкане значок «Ударник коммунистического труда» – абсурдный анахронизм в новые времена, когда слово «коммунизм» уже произносили с усмешкой.
Павел Семёнович Кривицкий, директор Дворца культуры металлургов. Типичный советский администратор среднего звена, порода, выведенная семьюдесятью годами селекции на выживаемость. Научился улыбаться начальству, не высовываться, брать по чуть-чуть, но регулярно, отчитываться красиво, работать по остаточному принципу.
Советский директор – это человек, который ничего не решает, но без которого ничего не решается. При Брежневе был комсомольцем, при Андропове – ударником, при Черненко – передовиком, при Горбачёве стал называться «менеджером». Суть не изменилась. Только слова.
– Сергей Михайлович! – Он бежал, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм. – Встречаем, встречаем! Извините, задержался! Совещание в горкоме! То есть в администрации! Как его теперь… Мэрии! Мэрия теперь называется!
– «Задержался», – Сергей произнёс это слово так, что оно повисло в воздухе, как приговор.
Глянул на часы – «Полёт», советский, но надёжный, – на директора, опять на часы. Театральный жест, отработанный годами.
– Мы тут сорок минут торчим. Сорок минут, Павел Семёнович. С грузом, который стоит как половина вашего ДК.
– Виноват, виноват… – Директор подбежал, тяжело дышал после пробежки. На лбу выступил пот, хотя утро холодное. Нервы. – Всё готово! Всё подготовлено! Бригада ждёт! Только вот… Проблемка небольшая. Так, ерунда, мелочь.
Сергей замер. В воздухе запахло не просто проблемой – катастрофой. Он знал этот тон. «Ерунда, мелочь» на языке советских администраторов означало «полный крах, но я боюсь сказать прямо».