Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 7)
– На следующей неделе ещё партия. «Технология» и «Кар-Мэн». По пять тысяч каждого. Сделаешь?
Андрей быстро прикинул – десять тысяч дисков, себестоимость два доллара, продажная десять, итого восемьдесят тысяч оборота, минус накладные, минус откаты, минус их доля. Его часть – тысяч пятнадцать, может, двадцать, если повезёт, если всё пойдёт гладко, если никто не заметит.
– С-сделаю.
– Вот и ладно, – Артём уже шёл к выходу, не оглядываясь, – оглядываться значит сомневаться, а сомнений у таких людей не бывает. – Заплатишь тут. За обед.
И они вышли – не прощаясь, как хозяева уходят из собственного дома, уверенные, что всё здесь принадлежит им, что все здесь работают на них, что мир устроен правильно и справедливо – по крайней мере, для них.
* * *
Андрей остался один за столом с тремя грязными тарелками и пустой бутылкой «Боржоми». Счёт лежал под солонкой – сорок тысяч рублей за чужой обед, за котлеты, что он не ел, за суп, что не заказывал, за минералку, что не пил.
Он только что отдал двенадцать тысяч долларов – и всё равно платил за чужие котлеты – так было заведено, таковы правила игры, в которую он сам захотел играть. Для Димы с Артёмом он был никем – полезным никем, прибыльным никем, но всё-таки никем, человеком, платящим за чужой обед и говорящим «спасибо», тем, кого можно использовать, а потом выбросить, как использованную салфетку.
Вышел на улицу – у входа мужик в камуфляже продавал ёлки, прислонив их к стене веером, и торговался с женщиной в песцовой шапке: «Полтинник!» – «Двадцатка!» – «За двадцатку – вон ту, лысую, она как ваш мужик после армии!» – женщина фыркнула, но засмеялась, и они сошлись на тридцати, и мужик потащил ёлку к её машине, оставляя на асфальте мокрый хвойный след, – декабрь пах смолой и надеждой, хотя надеяться было решительно не на что. Вишнёвая «девятка», на которой уехали Дима с Артёмом, давно скрылась в потоке машин, но Андрей запомнил номер – автоматически, как запоминал всё, что могло пригодиться, что могло стать козырем, что могло однажды спасти жизнь или погубить чужую.
Он подумал о Валере, который сейчас сидел в офисе, искал Сергея, не понимая, что искать нужно ближе – гораздо ближе. Два года назад Валера сам позвонил ему, заике из Чертанова, которого никто не брал: «Приходи завтра, попробуем». На второй день вручил ключи от склада – просто так, без расписки, без залога. «Ты честный, – сказал тогда, – я вижу». И это доверие Андрей продал за процент с левых тиражей, за место под крылом таганских, за иллюзию безопасности в стране, где её не было ни у кого, включая тех, кто её продавал.
Продал – и не жалел, – совесть – груз, который сбрасывают первым, когда тонешь, когда нужно плыть налегке, когда от скорости зависит жизнь. «Серебряный диск» шёл ко дну – это было видно всем, кроме капитана.
* * *
Метро «Таганская» дышало толпой – тысячи людей, тысячи судеб, тысячи чужих несчастий, спрессованных в переходах, на эскалаторах, в вагонах, которые везли всех в одном направлении – вниз, в темноту, в неизвестность. В дипломате лежали восемь тысяч долларов – его доля, его заработок, его билет в завтра, – но он думал о других деньгах, о другой жизни, о той, которая ещё не наступила, но которую он уже видел так ясно, что она казалась вчерашней.
Эскалатор тащил его вниз. Андрей прижал дипломат к животу обеими руками, покачивался в такт ступеням, и губы шевелились – считал. Не сегодняшние восемь тысяч. Другое.
Авторские права – вот где лежали настоящие деньги, не сегодняшние, не завтрашние, а вечные, те, что будут капать каждый месяц, каждый год, всю оставшуюся жизнь. Не в тиражах, не в концертах, не в дисках, обречённых устареть, – в бумажках, исписанных мелким шрифтом, что никто не читает, все подписывают не глядя: хотят петь, а не юриспруденцию изучать.
Пять лет эксклюзива, десять процентов роялти, право на переиздание, право на использование в рекламе, право на всё – юридическая казуистика, в которой путались даже юристы, но приносившая деньги тем, кто в ней разбирался, тем, кто умел читать мелкий шрифт и понимать, что за ним стоит.
Кто владеет песней – тот владеет деньгами. Не сегодня, так через десять лет, не через десять – так через двадцать, – песни не стареют, хиты остаются хитами, и люди платят за них снова и снова – в ресторанах, на радио, в рекламе, в кино, везде, где нужна музыка, а музыка нужна везде.
Валера однажды подписал договор, не читая – бросил взгляд на последнюю страницу и черкнул подпись. «Там же мелкий шрифт», – сказал ему Андрей. «Мелкий шрифт – для мелких людей», – ответил Валера и пошёл слушать демо-запись. Для них музыка была искусством, страстью, смыслом жизни. Романтики и идеалисты, они путали любовь к делу с умением на нём зарабатывать, – а настоящие деньги тем временем лежали в архиве, в папках, не открывавшихся годами, в договорах, пылившихся на полках и ждавших своего часа.
Когда-нибудь – не скоро, но неизбежно, как смерть и налоги, – у него будет своя контора, чистая, легальная, без бандитов и без крыши. Только бумаги, только подписи, только авторские права на песни, что будут петь ещё пятьдесят лет после того, как все, кто их написал, уйдут на тот свет.
Он уже видел это – ясно, в деталях. Офис в центре Москвы, с секретаршей и кожаным креслом. Папки с договорами в шкафах от пола до потолка. Артисты в очереди в приёмной – те самые, что сейчас не знают его имени и не замечают в коридоре. «Андрей Николаевич, нам бы отчисления пересмотреть…» А он будет сидеть, листать бумаги, и говорить: «Подождите. У меня тут сто таких дел. Запишитесь на следующий месяц».
И они будут записываться. И ждать. И надеяться.
А он – получать. Каждый месяц. Каждый год. Всю оставшуюся жизнь.
А пока – восемь тысяч в дипломате и эскалатор, уходящий вниз, в гудящее нутро московского метро, где бабка в пуховом платке торговала пирожками с лотка и кричала «с капустой, с мясом, с рисом!» – хотя пирожки были одинаковые, все с капустой, но бабка знала свою публику: голодным людям нравится иллюзия выбора почти так же сильно, как сам выбор.
Андрей умел ждать – в этом был его единственный талант, но его хватало, потому что умение ждать встречается реже, чем кажется, и стоит дороже, чем думают те, кто хочет всего и сразу.
Русская история – длинная цепочка событий, о которых узнают потом. Потом – любимое наречие отечественной хронологии: потом выяснится, что министр воровал, потом окажется, что друг стучал, потом обнаружится, что жена давно ушла, просто забыла сообщить. Настоящее – черновик, который никто не читает; чистовик пишется задним числом, когда все участники уже мертвы, посажены или эмигрировали. Обида – не поезд, у неё нет стоп-крана и расписания, она катится тихо, по рельсам, проложенным задолго до первого предательства, – и те, кто стоит на платформе, слышат стук колёс и принимают его за нормальный шум жизни. Люди вообще склонны принимать за норму всё, что не взрывается прямо сейчас.
* * *
Через дорогу от кафе, в серой «Волге» с заляпанными грязью номерами, лейтенант Грачёв опустил бинокль и сверился с фотографией из папки на пассажирском сиденье.
Андрей Николаевич, начальник отдела продаж «Серебряного диска», не судим, не привлекался, характеризуется положительно – если не считать того, что каждую неделю встречается с людьми, за которыми тянется хвост на десятерых – нераскрытые дела, пропавшие без вести.
Тех двоих тоже знали – таганские, люди Хиппи, их вели с февраля, когда майор Петров притащил дело из Свердловска – того самого, откуда приехал Сергей со своими кассетами и мечтами о больших деньгах. Ниточка оказалась не одна – целый клубок, который предстояло распутывать, не торопясь, аккуратно, чтобы не порвать раньше времени.
Грачёв записал время встречи, номер вишнёвой «девятки» – ещё одна строчка в рапорте, который ляжет в папку и будет лежать, пока кто-то наверху не решит, что пора действовать, что созрело, что можно собирать урожай.
На приборной панели стоял термос, рядом – надкушенный бутерброд с колбасой в газетной обёртке, «Советская Россия» за прошлый вторник. Засох, но Грачёв не замечал: шестой час в машине, мотор заглушен, печка не работает, пальцы красные от холода. Работа, не терпящая суеты. А Грачёв не суетился – этому учили в школе милиции, этому учила сама жизнь, этому учил каждый день, проведённый в этой машине, на этой улице, за этими людьми.
Завёл мотор и тронулся – не следом за объектом, скрывшимся в метро, а в другую сторону, к отделению, к отчётам, к бумагам, что когда-нибудь станут обвинительным заключением. Не торопясь – торопиться некуда: завтра будет то же самое, и послезавтра, и через неделю, пока паутина не сплетётся достаточно плотно, чтобы удержать всех.
Никогда не знаешь, кто ты – паук или муха. Пока не дёрнешь за нитку. Пока нитка не дёрнет тебя.
Глава 4. Возвращение блудного партнёра
Человека хоронят три раза: когда он уезжает, когда он молчит и когда он возвращается. Первые два раза – заочно, по привычке: уехал – значит, пропал, растворился в пространстве, сгинул; молчит – значит, забыл, или забили его, что часто одно и то же – забывают быстро, а забивают ещё быстрее, и грань между глаголами тоньше, чем кажется. Третий раз – с удивлением, когда он появляется на пороге, живой и невредимый, и выясняется, что поминки были преждевременными, речи напрасными, а водка – выпитой зря, хотя водка никогда не бывает выпита зря, для неё всегда найдётся повод, если не похороны, то воскрешение, а если не воскрешение – то просто вторник.