Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 19)

Коньяк кончился первым. Потом икра. Потом интерес. К восьми вечера зал опустел – столы с объедками, пустые бутылки, окурки в тяжёлых хрустальных пепельницах, ещё советских, ещё помнящих пепел кубинских сигар. В карманах – зелёные бумажки. В головах – фразы завтрашних статей, хлёсткие, заказные, грамотно сделанные. В желудках – халявная икра. Всё остальное – то, о чём когда-то говорили преподаватели на журфаке, то, ради чего шли в профессию, – переваривать было нечему. Не предлагали. Не заказывали. Вымерло, не выдержав конкуренции с долларом.

* * *

Уборщица – женщина лет пятидесяти, в синем халате, со шваброй – собирала тарелки, бычки, стеклотару. Руки красные от воды, спина согнутая от жизни – от жизни, не от работы, потому что работа была всегда одна и та же, а жизнь менялась каждые пять лет. Двадцать лет в этой гостинице. При Брежневе мыла за болгарами – те бросали на столах порожнюю тару из-под ракии и открытки с видами Варны. При Андропове – за проверяющими, после которых не было ничего, даже крошек – проверяющие умели не оставлять следов. При Горбачёве – за кооператорами, от которых оставалось всё: объедки, бычки, визитные карточки с золотым тиснением и обещания, что скоро всё будет по-другому. Теперь вот за этими – за теми, кто оставлял конверты, пресс-релизы и вонь одеколона «Саша», который не выветривался неделями. Привыкла. К чему угодно привыкаешь, если зарплата сто двадцать и другой работы нет.

Когда вынесла последний мешок с мусором на задний двор – тёмный, заставленный мусорными баками, пахнувший кошками, прокисшей капустой и тем особенным московским холодом, который забирается под халат и остаётся в костях до утра, – сказала негромко, себе под нос:

– Господи, и эти туда же. Хоть бы пожрать по-человечески научились, прежде чем страну учить.

Рецензия, за которую никто не заплатил ни единой копейки. И, пожалуй, самая честная из всех, что появятся завтра в газетах.

* * *

В углу зала, где свет от люстры не достаёт, всё это время стоял человек. Не прятался, не выставлялся – врос в угол, как колонна или вешалка, что-то, мимо чего проходишь и не оглядываешься.

Костюм неброский – не дешёвый, не дорогой, одежда человека, не желающего оставлять следов. Лицо среднее, из тех, что встречаешь тысячами на улице и забываешь. Но глаза выдавали – внимательные, цепкие, фиксирующие каждое движение в зале.

Капитан ФСК Смирнов, отдел экономической безопасности, – послан Петровым наблюдать и делать выводы, – весь вечер простоял в этом углу, не притронувшись ни к еде, ни к коньяку – устав запрещает, а память у Смирнова была профессиональная, актёрская: актёр запоминает роли, Смирнов – лица, суммы, связи.

Выводы сложились простые и, как ему казалось, безошибочные: «Серебряному диску» конец, – не из-за этого спектакля с конвертами и бракованными дисками, а из-за того, что за ним стоит, из-за денег, которые уже вложены, и связей, которые уже задействованы, из-за машины, которая набирает ход и которую на его памяти ещё никто не останавливал.

Смирнов достал из внутреннего кармана блокнот – маленький, потёртый, с карандашом на резинке, – и написал аккуратным почерком человека, привыкшего к рапортам: «Банкротство – два-три месяца».

Он ошибся, – и ошибка была из тех, которые совершают люди, привыкшие доверять цифрам больше, чем характерам. Мальцева Смирнов оценил верно – хищник, циник, профессионал. Деньги просчитал точно, до копейки. Но упрямство – тихое, упёртое, бычье – людей, которые уже поднялись с нуля и которым отступать некуда, – в рапортах не значится, в графу не ложится, в прогнозах не учитывается, а зря, потому что человек, которому отступать некуда, иногда идёт напролом и проходит там, где по всем расчётам должен был лечь.

Война начиналась, – тихая, без выстрелов и баррикад, без танков и трансляций, – и победит в ней не тот, у кого громче пресс-конференции и толще конверты, а тот, кто дольше выдержит.

Глава 9. Четыре удара

или Война выигрывается не кулаками, а логистикой

Война – это прежде всего экономика, логистика, умение перерезать снабжение противника, пока он ещё не понял, что окружён. Наполеон проиграл не под Ватерлоо – он проиграл, когда кончился хлеб. Гитлер – не под Сталинградом, а когда кончился бензин. «Серебряный диск» убивали не на пресс-конференциях – его убивали в ресторанах, в магазинах, в квартирах, там, где принимаются решения, которые потом называют «изменившимися обстоятельствами».

Один день. Четыре удара, нанесённых одновременно. Гвозди в крышку гроба, который ещё не сколочен, но доски уже напилены.

* * *

Ресторан «Прага» на Арбате повидал царей и генсеков, революции и перестройки, войны и реформы – и переживёт этих тоже, потому что заведения, где умеют молчать, живут дольше людей, которые не умеют. Стены впитали столько тайн, что если бы заговорили, половина страны села бы, а вторая половина сбежала бы за границу.

Цены в меню указаны так, что если надо уточнять – значит, вам не по карману. Завсегдатаи никогда не спрашивают – они знают цену всему, включая человеческую преданность, – верность здесь котируется ниже устриц, а те стоят триста долларов за дюжину.

В зале стоял особый дух – французские духи, кубинские сигары, свежие цветы на столах и деньги, много денег, очень много денег. Запах власти и вседозволенности, от которого кружится голова сильнее, чем от любого алкоголя. В «Праге» он был концентрированным, как эссенция, – разбавлять не умели и не хотели.

За столиком у окна – двое. Не лучшее место, но и не худшее, – среднее, для переговоров, которые должны выглядеть непринуждёнными, хотя в «Праге» ничего непринуждённого не бывает. Официант – пожилой, с седыми висками, из тех, что помнят ещё Хрущёва – обслуживал молча, профессионально, с тем отсутствующим выражением лица, которое вырабатывается годами: я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не помню. Потом, дома, он расскажет жене: «Видел, Люсь, как человека продают. Оптом, как мясо на рынке. Только мясо дешевле – за мясо хоть торгуются, а этот сразу согласился».

По соседству компания праздновала что-то – громко, с тостами, с хохотом, с чоканьем бокалов. Бритые затылки, малиновые пиджаки, девочки-модели с пустыми глазами и полными тарелками. Один из них, самый громкий, швырнул официанту стодолларовую купюру – «сдачи не надо, братан!» – и официант поклонился с достоинством английского дворецкого, подобрав купюру с ловкостью одесского карманника. Новые деньги, новые манеры, новая Россия. Чехов бы застрелился повторно.

Алёна, помощница Мальцева по особым поручениям, из тех, кого в шоу-бизнесе прозвали «казанскими сиротами» – молодые, голодные, злые, готовые на всё ради карьеры, готовые переступить через кого угодно, включая себя вчерашнюю. Откуда они брались – никто не знал. Появлялись ниоткуда, как грибы после дождя, – и горе тому, кто оказывался у них на пути.

Костюм бордовый, не дорогой – турецкий рынок, но сидит как влитой. Не костюм делал эту женщину опасной – глаза. Холодные, оценивающие, от которых Мишин, сидевший напротив, чувствовал себя мелкой рыбёшкой перед щукой.

Напротив – Мишин. Тридцать три года, а выглядел на все шестьдесят – мешки под глазами, седина в висках, руки дрожали, когда он брал бокал. Человек с голосом и без денег – комбинация смертельная для артиста. Голос остался, а деньги кончились. Дипломы остались – целая стена в квартире, красные корочки с золотым тиснением, – а гастроли отменялись одна за другой: «в связи с экономическими трудностями», «в связи с реорганизацией» – всегда «в связи с», универсальная формула отказа, за которой прячется простая правда: ты больше не нужен.

На столе перед ним – устрицы, которых он не ел (не любил, но как откажешься, когда угощают?), шампанское, которое он пил (это любил, особенно когда бесплатное), и страх, – его он не пил и не ел, просто чувствовал, как чувствуют приближение грозы.

– Но я же обещал Валере… – Мишин мял салфетку, белую, накрахмаленную, с вензелем ресторана, мял так, будто это могло спасти его от решения, которое он уже принял, только ещё не признался себе в этом. – Он меня создал. Вытащил из Воронежа, когда я пел на свадьбах за двадцать рублей. Дал первый концерт. Первую запись. Первый…

– Первый, – Алёна кивнула, и в её голосе было понимание врача, который выслушивает жалобы пациента, зная, что диагноз уже поставлен и лечение бессмысленно. – Это было когда, Валерий Аркадьевич? Десять лет назад? Пятнадцать? А что он сделал для вас за последний год?

Она взяла устрицу – живую ещё минуту назад, мёртвую сейчас, под каплей лимонного сока, – и отправила в рот, проглотив, не жуя, – метафора, которую Мишин не прочитал, а зря, – он был следующим.

– Гонорары платит? Вовремя?

– Ну… были задержки…

– Задержки. – Она снова кивнула, и в этом кивке было всё: и понимание, и сочувствие, и безжалостность. – А знаете, сколько артистов ушло от Положенцева за последний месяц? Семь. Знаете, сколько уйдёт за следующий? Ещё десять. Знаете, что будет через полгода? Ничего не будет. Ни «Серебряного диска», ни студии, ни контрактов. А вы останетесь со своей благодарностью и со своими воспоминаниями о том, как вас «создали».

Она достала конверт – белый, плотный, без надписей – и положила между приборами, буднично, обыденно, как кладут сдачу в магазине. Сто тысяч долларов – годовой бюджет провинциального детского дома и цена человеческой верности.