Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 18)
– Мы собрали вас, чтобы объявить о новой эре в российском шоу-бизнесе!
Мальцев хлопнул ладонью по трибуне – привычный жест, отработанный на сотне заседаний. Потом выдержал паузу. Обвёл зал взглядом, задержавшись на первом ряду, где сидели операторы с камерами.
– Эре качества! Эре профессионализма!
На экране за его спиной вспыхнуло изображение – два компакт-диска, слева и справа, как на картинке «найди десять отличий». Слева – диск «Серебряного диска», нарочно выбранный из брака: потёки краски на обложке, кривая полиграфия, блёклые, как выстиранные до дыр, цвета. Справа – продукция «Русской музыки»: глянцевый буклет на шестнадцать страниц, голограмма защиты, переливающаяся радугой. Печатали в Швеции, на той же фабрике, что тиражировала Мадонну и Майкла Джексона. Седой критик из «Коммерсанта» снял очки, протёр стёкла, надел снова – и уставился на экран, как все.
– Смотрите сами! – Мальцев повёл лазерной указкой – игрушкой, ещё казавшейся чудом техники, – и красная точка запрыгала по экрану, как мушка прицела. – Слева – то, что выпускает «Серебряный диск». Вот так они относятся к покупателям!
Помолчал. Растянул губы – медленно, не торопясь.
– Справа – наша продукция. Мы печатаем в Швеции. Почувствуйте разницу!
Зал захлопал – и не только за конверт. Разница на экране была очевидна. О том, что из партии в десять тысяч штук специально выбрали самый кривой экземпляр, что это всё равно что судить о ресторане по помойке за чёрным ходом, – об этом никто не подумал. Или подумал, но смолчал – плотно сжав губы, отведя глаза и сделав вид, что смотришь в блокнот. Мужик из «Известий», тот самый, что пересчитывал бумажки при входе, строчил в блокноте, не поднимая головы, – быстро, уверенно, как пишут люди, которым не нужно думать над текстом, – он был придуман до них и без них. Купюры в кармане шуршали громче любой мысли.
Где-то на Якиманке, в офисе «Серебряного диска», Валера в эту минуту считал выручку и не подозревал, что его бракованный диск – из партии в десять тысяч нормальных – прямо сейчас красуется на экране перед полутора сотнями купленных перьев. Что рынок, который они с Сергеем подняли с нуля, без конвертов и партийных связей, через неделю в газетах будет называться «рухнувшей монополией».
* * *
Из первого ряда поднялась журналистка – Ольга Крымова из «Московского комсомольца». Крашеная блондинка с корнями, отросшими на два пальца, – на хорошего парикмахера денег не было, а плохой сожжёт волосы к чёртовой матери. Юбка короткая настолько, что было видно не только, где заканчиваются ноги, но и где заканчивается профессия. Встала, поправила блузку, откашлялась – всё это с видом человека, задающего главный вопрос десятилетия, хотя тот лежал у неё в сумочке, на листочке, написанный чужим почерком, рядом с конвертом, в котором лежали триста долларов – шесть бумажек по пятьдесят, новеньких, свежих, пахнущих типографской краской и компромиссом.
– Владимир Николаевич, – голос звонкий, пионерский, – а как же «Серебряный диск»? Они ведь первыми начали выпускать компакт-диски в России! Они создали этот рынок!
За эти деньги от неё требовалась всего одна реплика в нужный момент. Она её произнесла. Мальцев чуть прикрыл веки – едва заметно, как суфлёр, убедившийся, что актриса не забыла текст.
Мальцев посмотрел на неё – ласково, покровительственно, – своё добро не обижают:
– Оленька, дорогая! – Крымова дёрнулась, но промолчала: за триста долларов можно потерпеть и «Оленьку». – Первый автомобиль в России появился в 1896 году. Знаете, где он сейчас? В музее! А мы с вами ездим на «Мерседесах». Понимаете аналогию?
Засмеялись – искренне, громко, дружно. Тот самый мужик в свитере, приехавший на метро с двумя пересадками и без завтрака, – смеялся громче всех. Мальцев дождался, пока стихнет, и поднял ладонь – довольно, аплодисменты приняты.
* * *
– Пользуясь случаем, – Мальцев поправил запонку на манжете, помедлил, давая залу время затихнуть, – рад объявить… Владимир Пресняков-младший подписал эксклюзивный контракт с «Русской музыкой»!
Вспышки фотоаппаратов стрекотнули пулемётной очередью. Камеры включились одновременно, как по команде. Пресняков – молодой кумир, чьи песни неслись из каждого окна и каждого ларька. Если он перешёл – значит, бежать пора всем, медлить нечего, кто последний, тому троллейбус и пешком. Кто-то в среднем ряду уже набирал номер на мобильном – здоровенном, как кирпич, стоившем полторы тысячи долларов и весившем столько же, сколько амбиции его владельца. Звонил в редакцию, диктовал: «Пресняков перешёл… да, эксклюзив… ставь в номер». Новость расходилась кругами, – вода мутная, камень фальшивый, но круги шли настоящие.
Двести тысяч авансом – об этом в зале не знал никто. И о том, что запишут его на той же студии, у тех же звукорежиссёров, теми же методами, – тоже. Изменится логотип на обложке. Больше – ничего. Но логотип значил больше, чем содержание, – как значила больше вывеска над магазином, в котором продавали тот же товар, только дороже.
На экране появился график – красная линия вверх, синяя вниз. Цифры можно было нарисовать любые – кто проверит? – и Мальцев это знал, и журналисты это знали, и все делали вид, что не знают, потому что притворяться в этом зале умели лучше, чем писать. Общее направление соответствовало истине, ложь была не в направлении, а в масштабе, – но для красной линии, рвущейся вверх, масштаб значения не имел, она была красивая, она была убедительная, она летела в будущее, и зал смотрел на неё, как смотрят на фейерверк – задрав голову и открыв рот.
– Деньги – это сила, – подытожил Мальцев, и в зале стало тихо – не тишина почтения, а тишина узнавания: каждый в этом зале знал эту формулу, жил по ней, и слышать её вслух было как слышать собственный диагноз, который давно поставил себе сам, но держал при себе. – Сила – это деньги.
Помолчал. Огляделся. Поправил лацкан версачевского пиджака.
– Приглашаю всех на фуршет!
* * *
У столов с закусками образовалась давка, от которой Дарвин прослезился бы: естественный отбор в чистом виде, побеждал тот, у кого локти острее и стыда меньше. Столы накрыли длинные, банкетные, с белыми скатертями, которые через десять минут стали серыми от пепла, мокрыми от пролитого шампанского и липкими от икорного сока. Бутылки выстроились рядами – «Советское шампанское», армянский коньяк, водка «Столичная», – и рядом, для контраста, французское «Моэт», которое пили те, кто хотел выглядеть дороже, чем был. Официантка – пожилая, в белом переднике – смотрела на происходящее с выражением женщины, которая видела штурм буфета в ГУМе и знала, что оголодавший человек опаснее вооружённого.
Парень в потёртой куртке с Черкизона – двадцать долларов под видом итальянской, шили в Китае из того, что осталось от китайских коров, – с серьгой в ухе, с голодом в глазах. Накладывал икру столовой ложкой – не на хлеб, не на блин, просто горкой в тарелку. Вторую ложку – в карман, завёрнутую в салфетку. Третью – в рот, прямо так, стоя.
– Димон, ты чего завтра сдаёшь? – сосед, тощий, потёртый, циничный, с авторучкой за ухом и пятном от кетчупа на рукаве.
– Про «Серебряный диск». Тысяча слов, сдача в шесть утра. – Димон не отрывался от тарелки. – «Закат эпохи», «крах монополии», «новые времена» – ну, ты понял.
– Уже написал?
– А чего писать? – Оторвался наконец, посмотрел на собеседника с искренним удивлением. – Пресс-релиз на три страницы, цитаты готовые, местами поменять. Полчаса работы.
– Сколько?
– Триста.
Сосед присвистнул – тихо, уважительно. Триста за полчаса. Полугодовая зарплата его матери, которая ведёт математику в школе и верит, что образование – это сила. Мальцев только что объяснил, что сила – деньги. Мать бы не согласилась. Но мать сюда не пригласили.
У дальнего конца стола, у коньяка – а коньяк кончался быстрее всего – икру можно завернуть в салфетку, коньяк надо пить на месте, – парень в очках рассказывал приятелям, загибая пальцы:
– Три материала за неделю. «Закат империи Серебряного диска», «Крах амбиций провинциального продюсера», «Агония монополиста». Редактор руки целует.
– А если не закроются?
Очкарик отхлебнул коньяка, причмокнул:
– Тогда напишу «Возрождение из пепла». Хорошая история работает в обе стороны. Главное – вовремя переворачивать.
Через неделю эти статьи выйдут – три у Димона, пять у Коли, серия на Первом канале, плюс налоговая проверка, пожарная инспекция, депутатский запрос. Вся машина, которую Мальцев запустил дюжиной ночных звонков из кабинета с видом на Тверскую, будет работать слаженно, как часы, – и каждая шестерёнка будет думать, что крутится сама по себе, по доброй воле, по велению служебного рвения. Валера откроет газету за утренним кофе – кофе остынет, так и не допитый, – и не узнает себя: монстр, уклонист, мафиози, человек, которого он никогда не видел в зеркале. Перечитает дважды, сложит, положит на стол и долго будет смотреть в окно – на мокрый асфальт, на прохожих, которым нет до него никакого дела. Елизавета аккуратно вырежет статью ножницами, вложит в папку и подпишет дату – она всегда подписывала дату, даже когда это было больно. А Димон на свои триста купит матери зимние сапоги, и мать наденет их, не спросив, откуда деньги, – откуда не спрашивают, спрашивают сколько.