Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 20)

– Сто тысяч… – Мишин смотрел на белый прямоугольник между приборами, не решаясь прикоснуться, – страшно, но оторваться невозможно. – Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Аванс. Столько же – когда запишете альбом. И десять процентов от продаж – это больше, чем давал вам Положенцев, и вы это знаете.

– А Валера? Что я ему скажу?

– Правду. Что вам нужны деньги, а он их не платит. Что у вас семья, дети – им нужно есть, им нужно учиться, им нужно жить. Это не предательство, Валерий Аркадьевич, – это арифметика. Предательство – это когда есть выбор. А у вас выбора нет.

Мишин взял ручку – «Паркер», золотое перо, подарок от Мальцева, переданный через Алёну вместе с контрактом. Рука дрожала, но подпись вышла разборчивой – Иуда тоже наверняка расписывался красиво, когда получал свою цену.

– Приятно иметь дело. – Алёна подняла бокал, и в её улыбке не было торжества – только профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы. – За сотрудничество.

Шампанское было французское, настоящее, «Вдова Клико», урожая восемьдесят пятого. Но послевкусие всё равно было горьким – не у Алёны, у неё послевкусие было сладким, вкусом победы. Горьким – у Мишина, который понимал, что только что продал то, что нельзя продавать. И купил то, что нельзя купить.

Темнело. Арбат зажигал огни. Москва жила своей жизнью, равнодушная к чужим трагедиям, к чужим предательствам, к чужим тридцати сребреникам.

* * *

Воскресенье, два часа дня, и магазин «Мелодия» на Новом Арбате – бывший храм советской грамзаписи, бывший собор винила и кассет, бывшее святилище меломанов – переживал нашествие.

Когда-то тут стояли в очередях за дефицитом – за «Битлз» и «Роллинг Стоунз», продававшимися из-под прилавка, за Высоцким, которого официально не было, но все знали, что есть, за записями, ходившими из рук в руки, как самиздат, как пропуск в другой мир. Теперь очередей не было – было изобилие, полки ломились от дисков, кассет, CD в блестящих коробках, всё, что хочешь и можешь оплатить, вот только денег ни у кого не было – парадокс эпохи: товаров навалом, а покупателей нет.

У входа – стенд «Русской музыки». Яркий, глянцевый, с подсветкой и вращающимися витринами. Две девочки в мини-юбках – длинноногие, крашеные, с улыбками, приклеенными намертво – раздавали листовки и флаеры с лозунгами про «новую эру российской музыки» и «качество, достойное Запада» – лозунгами, которые ничего не значили, но красиво звучали.

Две подруги у полки. Обеим по восемнадцать, обе одеты по лекалам MTV – рваные джинсы, топики с надписями на английском, серёжки в пупках. Новое племя – для них главным было не то, что ты слушаешь, а то, как ты выглядишь, когда слушаешь.

– Смотри, какой диск! – блондинка держала в руках новинку «Русской музыки»: голограмма на обложке, фотосессия артистки в полный рост, качество печати – глянцевое, журнальное. – Буклет шестнадцать страниц! И голограмма! Настоящая!

– А это что за хлам? – брюнетка ткнула пальцем в соседнюю полку, где пылился диск «Серебряного диска». Обложка попроще, вместо шестнадцати страниц – жалкие четыре, никаких голограмм.

– Фу. Это для нищебродов. У Ленки брат такой купил – его в школе месяц чмырили.

– А песни разве не те же?

Блондинка посмотрела на подругу с тем выражением, с каким смотрят на спросившего, зачем нужна косметика:

– Ты совсем дура? Дело не в песнях. Дело в том, как ты выглядишь, когда держишь это в руках. Представь: ты приходишь на вечеринку, а у тебя диск с голограммой, в офигенном буклете. И представь: ты приходишь с этим… – она брезгливо кивнула на «Серебряный диск». – Разницу чувствуешь?

Мимо прошёл парень – высокий, кожаная куртка, «Мальборо» в зубах. Блондинка проводила его взглядом, машинально поправила топик, втянула живот. Брюнетка толкнула локтём: «Рот закрой, муха залетит». Обе захихикали – и тут же забыли и про диски, и про голограммы, и про «Серебряный диск», – в восемнадцать лет всё забывается быстро: обиды, клятвы, торговые марки. Только парни помнятся долго, да и то не все.

Содержание больше не значило ничего. Упаковка победила. Голограмма, которая ничего не защищает, но красиво переливается на свету, оказалась важнее музыки, ради которой всё и затевалось. Эпоха сменилась – и сменила правила, не спросив разрешения.

В подсобке, за дверью с табличкой «Служебное помещение», директор магазина беседовал с представителем «Русской музыки». Директор – мужчина лет пятидесяти, с животом, с залысинами, с потухшими глазами – двадцать лет торговал пластинками и давно усвоил, что музыка – это музыка, а бизнес – это бизнес, и одно с другим не смешивается, как масло с водой.

– Значит, так, – представитель, молодой, в костюме, с портфелем, говорил деловито, без эмоций, как говорят о погоде или о курсе доллара.

– С каждого проданного диска – два доллара лично вам. Еженедельно. Наличными. Без расписок, без отчётности, без вопросов.

– А с «Серебряного»?

– У них проблемы. – Представитель достал конверт, положил на стол между коробками с кассетами. – Это аванс. Пятьсот. Чтобы их продукция стояла… не на виду. Лучше – в подсобке. Совсем лучше – нигде.

Пятьсот долларов – месячная зарплата директора магазина. Столько он получал официально, по ведомости, с подписью и печатью. Столько – за то, чтобы приходить на работу, открывать магазин, закрывать магазин, разбираться с поставщиками и покупателями, отвечать перед начальством. Теперь ему предлагали столько же – за то, чтобы переставить товар с одной полки на другую. Арифметика, против которой не возразишь.

– Договорились.

Они пожали руки – коротко, по-деловому, без лишних слов. Представитель ушёл, а директор остался сидеть, глядя на деньги, потом пересчитал – привычка, от которой не избавишься, – пятьсот, всё на месте, и убрал во внутренний карман пиджака, к сердцу. Жена хотела стиральную машину – немецкую, «Бош», четыреста долларов в Лужниках. Сотня останется. На сотню можно дочке сапоги, те, финские, присмотренные на рынке, – обещал купить к весне, а весна вот она, и обещания надо выполнять, иначе какой ты отец. Совесть? Совесть он оставил в подсобке, на нижней полке, рядом с чужими дисками. Туда ей и дорога.

Через час продукция «Серебряного диска» переехала из центра зала в дальний угол, на нижнюю полку, туда, где покупатели почти не бывают. А через неделю переедет дальше – в подсобку, а оттуда – на свалку. В этой войне побеждает не тот, кто лучше, не тот, кто честнее. Побеждает тот, кто платит за полку.

* * *

Типовая трёшка в панельной девятиэтажке – таких в Москве миллион, таких по всей России – десятки миллионов. Стенка «Хельга» – югославская, когда-то считавшаяся роскошью, теперь – символ бедности. Ковёр с оленями на стене – советская традиция, которую молодёжь не понимала. Хрусталь в серванте – богемский, привезённый из турпоездки в Чехословакию в восьмидесятом, теперь пылился без дела – гостей звать некого, да и угощать нечем.

Музей эпохи, которая ещё не поняла, что закончилась. Мавзолей мечты о «светлом будущем», которое так и не наступило.

Семья у телевизора – вечерний ритуал, не менявшийся десятилетиями. Отец – Виктор Степанович, инженер, пятьдесят два года, с газетой в руках, – газету он не читал, а держал щитом. Мать – Нина Павловна, учительница, сорок восемь лет, с вязанием в руках, хотя вязать давно разучилась, но спицы успокаивали, создавали иллюзию занятости. Дочь – Катя, пятнадцать лет, с ультиматумом в голосе.

На кухне свистел чайник – тонко, пронзительно, и никто не вставал – вставать не хотелось, а чайник свистел каждый вечер, и к нему привыкли, как привыкают к зубной боли, к пустому холодильнику, к жизни, которая идёт не туда. Кот Барсик спал на батарее, свернувшись калачом, – он один в этой квартире не замечал перемен, – коты живут в вечном настоящем, и это, пожалуй, главное преимущество кота перед человеком.

– Мам, купи мне диск «Русской музыки»!

Голос требовательный, капризный, из тех голосов, которые не принимают отказа.

– На прошлой неделе покупали, – мать не поднимала глаз от вязания.

– То был «Серебряный диск»! – дочь произнесла это с таким отвращением, будто речь шла о тараканах. – Фу! Это позор! В школе засмеют!

– Чем тебе не угодил? – отец опустил газету. – Песни же те же самые. Те же артисты, те же слова, та же музыка.

– Пап, ты ничего не понимаешь! – в голосе дочери было раздражение взрослого, объясняющего очевидные вещи тупому ребёнку. – Это совершенно разные вещи! У «Русской музыки» – голограмма! Буклет на шестнадцать страниц! У Машки такой, у Светки такой, у всех такой! А я что, буду с этим ходить?!

Она ткнула пальцем в диск на полке – «Серебряный диск», купленный неделю назад, ещё в целлофане, ни разу не слушанный.

Отец посмотрел на дочь – и не узнал. Это была не его дочь. Это была какая-то другая девочка, чужая, незнакомая, с чужими ценностями, с чужим языком, с чужим взглядом на мир. Его дочь – та, которую он помнил – радовалась книгам, любила читать, ходила с ним в музеи, слушала, как он объяснял про картины и скульптуры. Эта – хотела голограмму на обложке, и обе были одним человеком, и это было страшнее всего.

– А куда дела старые диски?

– Выбросила.

– Выбросила?! – отец привстал. – Там на шестьдесят долларов было!