Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 17)
– Коля? Мальцев. Серия статей – пять материалов по четыре тысячи за каждый. Тема – «Серебряный диск». Уклонение от налогов, связи с криминалом. Ты найдёшь. Первый материал через три дня.
Коля нашёл бы, даже если бы искать было нечего – четыре тысячи долларов за материал в стране, где учитель получает сорок, превращают журналистику из призвания в ремесло, из четвёртой власти в первую древнейшую. Через три дня газета выйдет с заголовком про «мафиозные структуры в шоу-бизнесе» – и журналист не поморщится – морщиться за четыре тысячи непрофессионально. А Валера, который строил эту компанию, когда тот ещё лизал начальству туфли на летучках, – прочитает и не поймёт, за что. Мальцев положил трубку, стряхнул пепел с сигары в малахитовую пепельницу – подарок от рязанского губернатора за организацию предвыборного концерта, – и набрал следующий номер.
Директор программ Первого канала ответил сам – голос заспанный, недовольный, но проснувшийся мгновенно, как просыпаются при звуке определённых фамилий.
– Игорь Петрович? Рекламные контракты на квартал – увеличиваем бюджет в три раза. С условием: никакой рекламы «Серебряного диска». Ни артистов, ни концертов. Чтобы включаешь телевизор – и нет их.
Экран – не окно в мир, как врали при советской власти, а оружие, которое стреляет в мозги и попадает без промаха. Кого нет в эфире – того нет в жизни. Алина, которая год назад собирала «Олимпийский», завтра исчезнет с экранов, как исчезали неугодные с фотографий в тридцать седьмом, – только тогда хотя бы притворялись, что это идеология, а теперь даже не притворяются. Простая арифметика, доступная каждому, у кого хватает на рекламный бюджет, – а у Мальцева хватало – богатеют-то не те, кто создаёт, а те, кто отбирает.
Третий звонок – в налоговую. Четвёртый – депутату Госдумы, который брал за всё и поэтому стоил дёшево: дорого стоят те, кто берёт за что-то одно. Пятый, шестой, седьмой – голоса сливались, трубка нагревалась от ладони, сигара догорала в пепельнице, и Москва за окном темнела, густела, наливалась ночной чернотой – чернилами, которыми пишут приговор.
К полуночи Мальцев охрип. Двенадцать звонков. Журналисты, чиновники, продюсеры, два бандита среднего звена – на случай, хотя Петров и предупреждал. Машина запущена, шестерёнки закрутились. Остановить не мог уже никто.
На Якиманке, в пяти километрах отсюда, «Серебряный диск» считал деньги от бартерной сделки и строил планы на будущее. Валера рисовал графики, Елизавета сводила баланс, Андрей названивал поставщикам – живые люди делали живое дело, не подозревая, что двенадцать телефонных звонков из чужого кабинета уже превратили их будущее в прошлое. Так бывает в этой стране: пока ты работаешь – за тебя уже всё решили. Пока строишь – уже поделили. Пока веришь, что самое трудное позади, – самое трудное только начинается.
* * *
Мальцев встал, потянулся – спина затекла, колени хрустнули. Тело ныло, хотя никто никого не бил – была только невидимая ночная возня по телефону, за закрытыми дверями, между первой и третьей рюмкой коньяка. Наутро от неё не остаётся следов – только последствия, и бьют они больнее кулаков.
Подошёл к аквариуму. Постоял, глядя на пираний – сытых, неторопливых, скользящих в мутноватой воде. Поднёс палец к стеклу – рыбка метнулась, ткнулась мордой, отплыла. Пасть мелкая, частая, треугольная – у существа, которое не знает слова «достаточно» и не умеет останавливаться, – эволюция не заложила тормозов. Мудрая тварь – мудрее любого комсомольского секретаря.
Стая стала больше. Кроме пираний в ней теперь контора, пресса, налоговая, телевидение – весь тот механизм, который называется словом «государство» и работает по тому же принципу: сначала окружить, потом сожрать, потом забыть.
За окном мерцали привокзальные огни. Последняя электричка ушла, площадь пустела – только таксисты дремали в машинах, ожидая ночных поездов, и бездомная собака трусила вдоль рельсов, деловитая, озабоченная, занятая своими собачьими делами, которые были проще и честнее всего, что произошло в этом кабинете за вечер.
Глава 8. Съезд на Смоленской
Конференц-зал гостиницы «Белград» на Смоленской площади заполнялся с десяти утра – субботнее утро, март, мокрый снег за окнами и ощущение, что весна в этом году опоздает, как опаздывает здесь всё хорошее. Полгода до танков по Белому дому, до прямой трансляции с настоящими трупами вместо голов, – но этого ещё никто не знал, а кто догадывался, тот молчал, – за молчание платили лучше, чем за правду.
Двери распахнули в девять. К половине десятого в фойе уже толкались человек сорок – курили, матерились, обнимались с пылом разлучённых на годы, хотя встречались на прошлой неделе, на такой же точно пресс-конференции, только в «Президент-отеле» и за сорок долларов вместо пятидесяти. У гардероба, не работавшего с осени, – вешалки сломали, гардеробщицу уволили, – навалом лежали мокрые куртки, пальто, плащи. Кто-то перелезал через эту кучу, наступая на чужое без зазрения совести. Извиняться – привычка вымирающая, как мамонт: красивая, но нежизнеспособная.
Бывший интуристовский ковчег, где при Брежневе селили болгарских товарищей с ароматом розового масла, кубинских – с привкусом рома и революционных лозунгов, вьетнамских – с чем-то неопределимым, но несомненно социалистическим. Под этими люстрами подписывались договоры о вечной дружбе народов, которая оказалась не такой уж вечной. Теперь портреты Ленина сменились логотипами частных компаний, а в буфете, где подавали шампанское «для товарищей из-за рубежа», наливали настоящее французское – для тех, кто мог заплатить. Швейцар – тот же, в той же ливрее, с тем же выражением глаз, какое бывает у людей, переживших четверо похорон генсеков, три денежные реформы и одну смену общественного строя. Ко всему привык, ничему не удивлялся, стоял на своём месте, как стоит дерево на краю дороги, – мимо проносятся машины, меняются номера и марки, а дерево всё то же, только кора погрубела.
К десяти набились полторы сотни. Те, что без аккредитации, просочились на запах халявы – их пропустили – охрана тоже голодная и тоже хочет жить.
Воздух висел плотный, войлочный, – и пах. Дешёвый одеколон «Саша», три рубля за флакон, – разливали, судя по аромату, прямо из цистерны. Табачный дым слоями: «Мальборо» у телевизионщиков, «Ява» у газетчиков, «Беломор» у внештатников, которым гордость не позволяет признаться, что не при деньгах. Нервный, алчный пот людей, пришедших не работать, а зарабатывать – профессии разные. И ещё что-то неуловимое, кисловатое – запах продажности, у которого есть свой химический состав, как у страха, как у смерти. Запах человека, для которого сто долларов – мать родная, а полтинник – профессиональные принципы. Принципы, в отличие от матери, не плачут ночами и не звонят с упрёками.
Девушка в форменном жилете – тощая, с тёмными кругами от недосыпа – раздавала у входа конверты. Белые, плотные, без подписи. Протягивала молча, не глядя в глаза, как протягивают на похоронах стопку водки. «На транспортные расходы», значилось где-то в бухгалтерии, в той графе, которую никто не проверяет. Пятьдесят долларов. Пять хрустящих бумажек по десять – настоящих, не поддельных, хотя фальшивых ходило столько, что иногда настоящие казались подделкой. Мужик с бейджем «Известия» надорвал конверт, заглянул, пересчитал, кивнул, сунул во внутренний карман. Движения привычные, отработанные – так кладут деньги люди, которые точно знают, сколько в конверте должно быть и за что.
Недельный заработок челнока, тащившего баулы из Турции. Дневная выручка девочки на Тверской – не элитной, а обычной, уличной, которая радуется, что сегодня не били. Совпадение суммы и тональности будущей статьи никого не смущало – смущаться разучились одновременно со стесняться, верить и надеяться.
* * *
Мальцев вышел к трибуне, одёрнул пиджак – Versace, цвет морской волны, три тысячи долларов, – и улыбнулся. Зубы белые, дорогие, не здешние. Журналистка из второго ряда инстинктивно поправила юбку, мужик в свитере из «Орехово-Зуевского вестника» втянул живот. Три тысячи за костюм – в зале столько зарабатывали в год, и все это видели, и все это понимали, и именно для этого костюм был надет.
– Дамы и господа! – голос в микрофоне, бархатный, обволакивающий. Такой интонации учатся годами комсомольской работы, когда надо убедить людей, что план выполнен, хотя провален, премий не будет, но светлое будущее вот-вот наступит, честное комсомольское. – Спасибо, что пришли в субботу!
Кто-то хмыкнул в третьем ряду. Оператор НТВ – бородатый, в камуфляжной жилетке, увешанной кассетами, как патронташем, – навёл объектив и включил запись. Красный огонёк загорелся тускло, устало, – но техника работала, и то, что она сейчас запишет, завтра увидят миллионы, и миллионы поверят, потому что телевизор не врёт, телевизор показывает, а что показывает – то и правда, так было при Брежневе, так осталось при Ельцине, так будет всегда. Какие выходные? Российский журналист жил в щелях между халтурами: сегодня пресс-конференция за полтинник, завтра некролог за тридцать, если повезёт и кто-нибудь из знаменитых умрёт, послезавтра заказуха за двести, если хватит наглости написать то, что велели. Хватало обычно – совесть орган рудиментарный, как аппендикс: вырежи, и не заметишь.