Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 16)
Январь, шесть вечера, за окнами темно. Внизу привокзальная площадь жила своей вечерней жизнью – огни ларьков, чад шаурмы, гул толпы, который на третьем этаже сливался в ровный гудящий фон, похожий на шум крови в ушах. Пираньи накормлены. Мальцев – нет.
Петров позвонил за час – голос плоский, бесцветный, из тех, что не запоминаются, а врезаются. Представился сотрудником комитета по экономической безопасности. Название новое, суть старая: аббревиатуры меняются чаще, чем правительства, а люди в них сидят те же самые, и взгляд тот же – оценивающий, примеривающийся, как у мясника над тушей.
Мальцев не удивился. Рано или поздно приходят ко всем – к одним за тем, что есть, к другим за тем, чего нет, но можно придумать. Дождался.
* * *
Человек вошёл в шесть пятнадцать – невысокий, в неприметном костюме, из тех людей, которых не запоминаешь и не можешь потом описать. Секретарша доложила: «Андрей Петрович, комитет по экономической безопасности», – и по тому, как она это произнесла, Мальцев понял всё. Не из тех контор, что заседают и выносят резолюции. Из тех, что приходят.
Повернулся от бара с бокалом в протянутой руке, и на лице расцвела улыбка – лучезарная, отработанная на тысячах комсомольских собраний и бандитских стрелок. Ширма, за которой можно думать.
– Чем обязан, Андрей Петрович?
Петров не взял протянутый бокал. Даже не посмотрел – смотрел в глаза Мальцеву, спокойно, не мигая. За стеклом аквариума пираньи замерли неподвижно – сытые, когда в воде появляется кто-то крупнее.
– На службе не пью. Правило.
– Правильно. – Мальцев не смутился, отхлебнул сам, причмокнул. Поставил второй бокал на край стола – аккуратно, рядом с фотографией жены и дочери в серебряной рамке. – Дисциплина – основа успеха. Я вот тоже правила соблюдаю. Например, никогда не работаю с теми, кто мне не симпатичен.
Пауза – профессиональная, рассчитанная до секунды. Тишина в разговоре – как соль в еде: без неё пресно, с ней вкусно, а если пересолить – есть невозможно.
– А вы мне симпатичны, Андрей Петрович. Человек старой закалки. – Произнёс это с тем особым уважением, которое ничего не стоит и ни к чему не обязывает, но собеседнику приятно. Имя он знал – секретарша доложила. Но имя в этом ведомстве значит не больше, чем вывеска на двери: за ней может быть магазин, а может – морг.
За окном завыла сирена «скорой» – резкая, надрывная, пробивающаяся сквозь двойные рамы, и тут же стихла, растворилась в гуле площади. В этом городе сирены выли так часто, что давно стали частью пейзажа, как дождь, как пробки, как очереди за водкой, – и никто не оборачивался, и никто не спрашивал, – ответ всегда одинаковый: кому-то не повезло. Большинству доставались шишки, а удача – тем, у кого хватало денег на отдельную палату или ума не попадать в больницу.
* * *
Петров достал из кармана фотографию. Положил на стол.
– Компания «Серебряный диск». Знакомы?
Мальцев взял снимок – Валера и Сергей на презентации альбома Алины, оба улыбаются, бокалы с шампанским, – и изучил с преувеличенным вниманием, хотя видел эти лица сотни раз. На афишах, в газетах, и в тех тягучих предутренних кошмарах, когда просыпаешься в поту и понимаешь, что кто-то обогнал тебя, поднялся туда, где ты должен был быть.
– «Серебряный диск», да. Занимаются дисками. А я – концертами. Не пересекаемся.
– Пока.
Петров встал, прошёлся по кабинету. Остановился у аквариума. Пираньи метнулись к стеклу – почуяли движение. Или что-то родственное, знакомое. Хищники узнают хищников – не глазами, а чем-то другим, каким-то чувством, которое у обычных людей атрофировалось за ненадобностью.
– Красивые рыбки. Голодные?
– Всегда.
– Я тоже люблю хищников. В них есть то, чего людям не хватает, – прямота. Хищник не притворяется травоядным. Говорит: съем. И ест.
Зеленоватый свет аквариума лёг на Петрова – черты стали другими, незнакомыми, подводными. Люди его профессии живут на глубине, куда ничего не доходит, и привыкают к темноте настолько, что она становится средой обитания. Где кончается человек и начинается ведомство – не может выяснить даже он сам.
Вернулся к столу.
– Они растут, Владимир Николаевич. Рано или поздно полезут на вашу поляну – не потому что хотят, а потому что бизнес заставит. А вы хотите на их. Диски – будущее, концерты – прошлое. Вопрос – кто первый.
– Ну, насколько я информирован, – Мальцев откинулся, изображая равнодушие, – у них финансовые затруднения. Партнёр свалил с деньгами.
– Информация устарела.
Петров произнёс это спокойно, почти сочувственно – тоном врача, объявляющего диагноз.
– Вернулся. Перед Новым годом. Бартер через Челябинск и Кузбасс, металл на технику, техника на валюту. Полтора миллиона, документы чистые. Финансовые затруднения – это вчера.
Новость ударила под дых. Мальцев умел держать лицо – старая выучка, – но Петров заметил – такие замечают всё, на то и поставлены, на то и обучены, на то и существуют в природе – как санитары леса, которые отбраковывают слабых, только лес этот – страна, а слабые – все.
– У нас точная информация. Очень точная, если вы понимаете.
Мальцев понимал. Прослушка, слежка, человечек внутри – секретарша, бухгалтер, кто-то из близких, продающий за деньги или за страх. Старые методы, которые никуда не делись, сколько бы ни переименовывали контору.
– Так в чём мой интерес?
– Сотрудничество. Вы давите экономически. Мы – административно. Проверки, налоговая, пожарные. Потом они сломаются – и их рынок можно перераспределить. В вашу пользу.
Вот так это и делается в стране, где двое пацанов посмели построить что-то своё – без спроса, без поклона, без конверта на нужный стол. Не украли, не отняли – построили. Руками, нервами, бессонными ночами на свердловской киностудии, где зимой изо рта шёл пар и паяльник грели дыханием. А теперь двое в дорогом кабинете решают, как это отобрать, – спокойно, буднично, между глотком коньяка и следующей затяжкой сигары, с той же лёгкостью, с какой выбирают галстук к костюму.
– Что мешает мне додавить самому?
– Уралец. – Петров постучал пальцем по фотографии, по лицу Сергея. – Судимости, связи в определённых кругах – в тех, куда вам вход заказан. Может и поджечь напоследок. Ваш офис. Или вас лично.
– Допустим. Что вы хотите взамен?
– Информация. Помощь по мере надобности. Иногда – финансовая поддержка определённых проектов.
Откат. Прямым текстом не сказано, но понятно. Старая схема, которой столько же лет, сколько государству: ты мне, я тебе, и оба делаем вид, что на этом фундаменте можно строить, – строили, и тюрьмы в том числе, одно другому не мешало.
* * *
У двери Петров обернулся.
– И одно, Владимир Николаевич. Сергей – наша забота. Экономически давите сколько угодно. Физически – к нам.
– А если не руками?
– Можно и тоньше. Репутацию уничтожить. Или посадить того, кто рядом, кто дорог. Или создать проблемы с близкими.
– У него нет семьи.
– У него есть сестра в Свердловске. И женщина. Модель, из бывших.
Сестра. Женщина. Люди, которые никогда не слышали про бартерные схемы и компакт-диски, жили своей жизнью, варили борщ, водили детей в школу – а теперь стали разменной монетой в игре, правил которой не знали и знать не хотели. Государство всегда бьёт по своим: по жёнам, по детям, по матерям – по чужим бить страшно, чужие могут дать сдачи.
Мальцеву стало не по себе – такого не было давно, с тех самых пор, как сидел перед следователем и решал, сдавать подельников или садиться самому. Демпинг, чёрный пиар, переманивание артистов – бизнес, почти честный. Но шантаж через семью, удар по тем, кто не при делах, – от этого даже у него, съевшего не одну стаю на интригах, холодело внутри.
Петров вышел – неслышно, как вошёл. После него на столе осталась фотография, а в кабинете – тонкий привкус казённого мыла и канцелярской пыли, от которого не избавляются ни ремонтом, ни временем, ни переездом на другой континент.
* * *
Мальцев остался один. За стеклом аквариума пираньи скользили медленно, сыто – вечерняя кормёжка позади, до утренней далеко, можно не спешить. Мальцев позавидовал им: у рыб нет телефона, нет конторы, нет фотографий на столе, от которых сводит зубы.
Итак. Пришли – значит, серьёзно. Предложили помощь – значит, он теперь должен, а долги здесь отдают всю жизнь. Знают про бартерную сделку – стало быть, знают всё, про всех, и папочка где-то уже лежит, тонкая пока, но растёт. Папочки здесь растут быстрее, чем деревья, – те сажают для детей, а эти заводят для взрослых, и удобрение у них одно и то же: чужой страх.
Ладно. Хотите войну – будет война.
Он подошёл к окну, постоял – внизу площадь мерцала огнями ларьков, фарами такси, жёлтым светом привокзального фастфуда, открытого круглосуточно – вокзал, то место в Москве, которое не спит никогда, как не спит совесть у тех, кто торгует на нём шаурмой за рубль, пирожками за два и надеждой бесплатно. Развернулся, подошёл к телефону, сел в кресло, закурил сигару. Войну лучше начинать сидя – стоя начинают дураки, а сидя те, кто знает, что война длинная, и ноги ещё пригодятся.
Первый звонок – Коле, главному редактору «Московского комсомольца», старому знакомому по комсомолу, по тем временам, когда оба были молодые, голодные, циничные – и остались такими, только уже не молодые. Трубку сняли после второго гудка – газетчики всегда берут быстро – пропущенный звонок может стоить сенсации, а она в их мире дороже совести.