Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 15)
– Я ни в чём не виноват.
– Знаю, – Петров кивнул с выражением абсолютного сочувствия. – Потому и пришёл. Помочь. Пока ещё можно.
«Пока ещё можно» – три слова, от которых холодеет живот. Не угроза, а прогноз. Не приговор, а диагноз. В устах петровых этого мира – ласковых, участливых, заботливых – «пока ещё можно» означало: скоро будет нельзя, и вы оба это знаете. Спешить не обязательно, но и медлить не стоит. Часы тикают. Мы подождём. Мы всегда ждём.
Поднялся – размеренно, не торопясь. Одёрнул пиджак, застегнул пуговицу. И уже стоя, между делом – а «между делом» у конторы и есть главное дело:
– Кстати. Алина прекрасно поёт. Жена без ума от её голоса. Билеты на мартовский концерт в «России» – достать невозможно. Поможете?
Вот он – крючок. Не повестка, не ордер, не угроза – просьба о билетах. Мелочь. Услуга. Ничего страшного, ничего необратимого, – разве что потом, через неделю, через месяц, через год, когда попросят ещё раз, и ещё, и ещё, каждый раз чуть больше, каждый раз чуть глубже, и в какой-то момент окажется, что выбраться уже нельзя, что ты давно внутри, что дверца захлопнулась, а ты даже не заметил когда.
– Сколько?
– Два. Хорошие места.
– Сделаю.
Сказал – и услышал себя со стороны. Голос ровный, спокойный, деловой – голос человека, который выполняет просьбу коллеги, а не сдаётся. Разница между «сделаю» по дружбе и «сделаю» по принуждению – в паузе, которая предшествует. Пауза была. Петров её засёк: объект колебался три секунды, значит – понимает, во что ввязывается, значит – не дурак, значит – годен.
– Вот, – Петров достал визитку. Белый картон, только имя и телефон. Никаких званий, должностей, ведомств – чистая, как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано, но место уже размечено. – Позвоните, когда будут билеты.
Логика безупречная – визитка не для знакомства, визитка для дела. Не «на всякий случай», а «вот вам номер, вы обещали». Просьба превращала визитку в расписку, а расписку – в поводок: ты обещал, ты позвонишь, а позвонив – сделаешь шаг, и шаг этот будет не первым и не последним.
И тут Петров сделал то, ради чего, возможно, и подсел за этот стол, – то, что отличает ремесленника от мастера, солдата от офицера, допрос от вербовки. Уже в полшаге от стола он обернулся – легко, как будто вспомнил пустяк:
– Да, и вот ещё… У вас в кабинете, на стене – постеры, фотографии. Элвис, «Битлз», «Роллинги» – это понятно, это для всех. Но одна выделяется. Чёрно-белая, не глянцевая. Человек с лицом бродяги и глазами поэта. Висит отдельно, в углу. Том Уэйтс, если не ошибаюсь?
Сказал – и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа. А ответа и не требовалось. Требовалось другое – чтобы Валера почувствовал. И Валера почувствовал – холодок, мгновенный, как от сквозняка. Не понял – почувствовал. Разница огромная: понять – значит сделать вывод, а почувствовать – значит поёжиться и забыть. Валера поёжился. Откуда он помнит фотографию? Наверное, заметил, когда приезжал в офис, – у него профессия такая, замечать. Объяснение удобное, успокаивающее, и Валера за него ухватился – других объяснений не было. Не пришло ему в голову, что Петров описал не просто фотографию – а расположение, угол, отдельно от остальных, – так не запоминают мимоходом, так запоминают по описи. Не Элвиса для гостей – а Уэйтса для себя. Не фасад – а то, что за ним. Но Валера этого не понял. Поймёт позже. Все понимают позже – когда уже поздно.
Петров шёл к выходу мимо столиков – мимо двоих в кожанках, мимо одинокой женщины с газетой, мимо Гиви за стойкой, – и ни один из них не повернул головы, – Петров был из тех людей, которых не замечают, как не замечают сквозняк: холодом обдало – а откуда дуло, не помнишь.
Так вербовали при Николае, при Ленине, при Сталине – менялись костюмы и ведомства, менялись фамилии на визитках и адреса конспиративных квартир, не менялся только метод: человеку давали понять, что он на крючке, и весь вопрос – дёргаться или плыть по течению. Большинство плывёт, – дёргаться больно, а плыть привычно.
* * *
Валера остался за столом. Лобио остыло – горшок потемнел, масло застыло по краям, зелень пожухла. Аппетит пропал, и не от еды, а от разговора, от этого «кстати», от Уэйтса в конце, от чего-то неуловимого, что он не мог назвать словами, но что сидело внутри занозой – не больно, но и забыть не даёт.
Он сидел и думал. Не о Петрове – о Сергее. Слова Петрова не отпускали: судимости, связи, зона. Что он, Валера, знает о Сергее? О его прошлом, о друзьях с Урала, о делах, которые тот называл «своей частью работы» и о которых не рассказывал? Телефонные разговоры, обрывавшиеся, когда Валера входил в комнату. Люди с тяжёлыми взглядами, приезжавшие на переговоры и никогда не представлявшиеся. Командировки, из которых Сергей возвращался усталый и молчаливый. «Не бери в голову, Валера, это моя часть». Феня, расклады – другой мир, куда его не пускали. Он думал – из уважения. А если из расчёта? Чем меньше знаешь – тем меньше расскажешь, когда придут спрашивать.
Вино кончилось. Визитка лежала на скатерти рядом с хлебной корзиной – белый прямоугольник, который весил не больше спички, а давил, как плита. Позвонить – значит сделать шаг. Не позвонить – но он уже пообещал билеты. Третьего не было, и Валера подозревал, что третьего не было никогда.
Нельзя быть чистым – можно быть менее грязным, чем остальные, и это максимум. Валера понимал это не из книг – понимал из собственных пяти лет в бизнесе, где каждый контракт подписывался одной рукой, а другой давалась взятка, где каждая сделка была наполовину законной и наполовину нет, и граница проходила по живому.
Гиви подошёл – неслышно, по-кошачьи.
– Ещё вина, дорогой?
– Нет. Счёт.
– Друг твой заплатил за себя, – сказал Гиви, и в слове «друг» было столько иронии, сколько не вмещает ни один грузинский тост. – Даже чаевые оставил. Скупые.
Заплатил сам – не дал заплатить за себя, – Петрову нужна не благодарность, а страх, и страх оплачивается по другому прейскуранту. Но Валера и об этом не задумался. Подумал – вежливый человек, не нахлебник. Вот так – подумал и успокоился. Интеллигенты – они такие: ищут в людях лучшее, даже когда лучшего там нет и не предполагалось.
* * *
На улице было холодно – январь, сумерки, переулок без фонарей. Снег шёл мокрый, тяжёлый, московский – не тот, что ложится, а тот, что падает и тут же превращается в грязь. Валера шёл к машине, и визитка лежала в кармане пиджака. Сел, завёл двигатель, включил печку. Стёкла запотели, и мир за окном расплылся – фонари, дома, прохожие превратились в цветные пятна, и на секунду показалось, что можно так и остаться – в запотевшей машине, в переулке, между прошлым и будущим, между «сделаю» и «не буду», – остаться и ждать, пока всё рассосётся само.
Не рассосётся. Синяки рассасываются. Конторы – нет.
* * *
Валера позвонил через три дня. Достал билеты – два, партер, восьмой ряд. Петров поблагодарил – коротко, по-деловому, голосом человека, получившего ожидаемое: не подарок, а должное. Сказал: «Спасибо, Валерий Иванович. Жена будет рада. Как-нибудь пообедаем – есть тема для разговора». Валера ответил: «Посмотрим». Короткое слово – «посмотрим» означает согласие, просто произнесённое голосом того, кто ещё не готов в этом признаться.
Крючок вошёл мягко – как входит в воду рыба, привыкшая к наживке: не рывком, а скольжением, без боли, без сопротивления, почти с удовольствием, – наживка пахнет едой, а едой в те годы пахло всё, чего не хватало: безопасностью, принадлежностью, иллюзией того, что кто-то рядом, кто-то знает, как спасти.
Визитка перекочевала из кармана в ящик стола – среди договоров, квитанций, других бумаг, которые когда-нибудь станут доказательствами. Чего именно – Валера пока не знал. Узнает позже. Правда приходит, как зима: все знают, что будет, никто не готов, и каждый раз – как в первый раз.
А в ресторан на Пятницкой Валера больше не ходил. Не оттого что понял – он так и не понял, в этом-то и горечь. Чувство не отпускало: смутное, безымянное, из тех, что не формулируются, а ноют, как старый перелом перед дождём. Лобио, которое он любил за честность, стало другим на вкус – не хуже, не лучше, а просто другим, как становится другим всё, к чему прикоснулась контора. Они отравляют не ядом – присутствием, и противоядия не существует, – яд – не в веществе, а в ощущении, которое не выветривается, – запах казённого одеколона из кресла, в котором час сидел незваный гость. Валера не знал, что отравлен. Он думал – просто расхотелось. Бывает.
У Валеры будущее было – только не то, которое он себе представлял.
Глава 7. Пираньи
В аквариуме кормёжка начиналась в шесть – Мальцев следил за расписанием строже, чем за графиком совещаний, потому что пираньи, в отличие от подчинённых, не прощают задержек. Маленькие, невзрачные, похожие на обычных карасей, – пока не увидишь, как они едят. Стая срабатывала мгновенно: вода вскипала, корм исчезал, и через секунду снова тишина – только круги на поверхности, расходящиеся к стенкам. Мальцев любил этот момент. Скорость, точность, результат. Ни жалости, ни сомнений, ни лишних движений. Идеальная модель бизнеса – если бизнес очистить от вранья про социальную ответственность и прочую демагогию, которую он сам произносил на телекамеру с таким же выражением лица, с каким когда-то зачитывал доклады на комсомольских пленумах.