Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 14)

– Работаю тут недалеко, – Петров кивнул куда-то в сторону, – вижу знакомого человека, дай, думаю, подойду, поздороваюсь. Не помешаю?

И сел – не дожидаясь ответа, как и полагается людям его профессии, для которых «не помешаю?» означает «я уже здесь». Расстегнул верхнюю пуговицу пиджака – располагаемся, значит. Огляделся – быстро, профессионально, – для него любое помещение – объект: дверь, окно, кухня, количество столов, кто сидит, кто ушёл, кто слушает. Взгляд задержался на графине с вином – на секунду.

Работает недалеко. Ну конечно, недалеко – в самом центре Москвы все работают недалеко друг от друга: через переулок, через площадь, через дорогу. Объяснение простое, логичное, убедительное. Валера его принял – не потому что поверил, а потому что не хотел не верить. Не задумался, откуда Петров знает про ресторан без вывески, в полуподвале, куда не заглядывают прохожие. Не спросил себя, как случайная встреча происходит в месте, куда приходят только по рекомендации. Не спросил – — ответ был бы слишком неудобным, а Валера, как всякий интеллигент, предпочитал неудобным ответам удобные вопросы. Это была его ошибка – одна из многих, за которые потом придётся платить. Человек устроен так: если правда невыносима, он выбирает ложь и называет её здравым смыслом.

* * *

Подошла официантка – молодая, с усталым лицом, в переднике, выглаженном утюгом и судьбой.

– Что будете?

Петров обратился не к ней, а к Валере – вот оно, включение, мост: общий стол, общая еда, общий вкус, а дальше – общие дела, общие тайны, общие грехи.

– Я тут впервые. Что посоветуете, Валерий Иванович?

– Лобио, – сказал Валера. И зачем сказал – сам не понял, потому что советовать что-либо человеку из конторы – всё равно что учить волка есть: он знает лучше, и зубы острее.

– Лобио так лобио. И чаю, пожалуйста.

Не вина – чаю. Человек зашёл пообедать, а пьёт чай. На работе не пьют – старая контора, старые правила. Валера отметил это машинально, как отмечал всё, что касалось Петрова, – мозг работал на два режима: один слушал слова, другой считывал то, что за словами. Считывал – но не понимал, в этом и была беда.

А Петров не торопился. Расспрашивал про ресторан – кто хозяин, давно ли открылся, хорошее ли место. Обычные вопросы, какие задают за чужим столом, – вежливые, пустые, ни к чему не обязывающие. Похвалил район – тихо, уютно, не то что центр. Посетовал на погоду – январь, грязь, до весны далеко. Спросил, как дела в бизнесе – «в целом, в общем, не вдаваясь». Светская беседа, случайная встреча, два знакомых человека за обедом, – только у случайных встреч не бывает такой выверенной траектории, от погоды через бизнес к главному, как не бывает случайных выстрелов у снайпера: каждый ведёт к цели, просто цель пока не видна.

Принесли лобио для Петрова. Попробовал, кивнул – одобрительно, со знанием дела, как будто фасоль была частью досье.

– Хорошее место. Как нашли?

– Привели.

– Правильно. Лучшие вещи всегда находят через людей. – Помолчал. – Кстати, о людях. Как ваш партнёр? Давно его не видно.

«Кстати». Вот оно. Это «кстати» стоило всего предыдущего разговора – погоды, района, фасоли, – всё предыдущее было разгоном, разбегом, взлётной полосой, а «кстати» – точка отрыва, после которой самолёт уже в воздухе и посадку не отменишь. У людей его профессии «кстати» никогда не означает «кстати». Оно означает – «а теперь к делу». Валера этого не понял. Валера подумал – кстати так кстати, нормальный вопрос, люди интересуются. Валера был умным человеком, но ум и понимание – вещи разные, как скрипка и умение на ней играть.

Валера поставил стакан с вином – аккуратно, руки хотели дрожать, а голова запрещала. Вино качнулось, тёмное, густое, – цвет, который минуту назад казался благородным, а теперь показался тревожным.

– Что с ним? – спросил Валера.

– Ничего, – Петров улыбнулся. – Пока ничего. Просто интересуюсь. Человек за несколько дней проворачивает сделку на полтора миллиона марок. Чисто, красиво. – Достал из кармана карандаш – короткий, заточенный до огрызка, «Кохинор», чехословацкий, – и покрутил между пальцами, не записывая, держа наготове. Блокнот не достал – в ресторане он разрушил бы конструкцию «случайной встречи», а Петров берёг её, – градусом больше – и суфле опадает. – По-вашему, это нормально?

– Бизнес есть бизнес.

– Бизнес… – Петров помолчал, разглядывая Валеру так, как энтомолог разглядывает бабочку перед булавкой, – с интересом и без сочувствия. – Когда кто-то делает миллион за полторы недели – у меня возникают вопросы. Откуда связи на заводах? Через кого выходил? На каких условиях?

За соседним столиком двое в кожаных куртках пили водку, не закусывая, – молча, сосредоточенно, по-рабочему. За стойкой Гиви нарезал хлеб и делал вид, что не слушает, хотя грузин, не слушающий чужой разговор в собственном ресторане, – явление столь же вероятное, как московский январь без снега. Радио бормотало «Европу Плюс» – тогда ещё новую, ещё не приевшуюся, звучавшую голосом другой жизни, которая, может быть, где-то существовала, только не здесь.

Валера удивился – откуда Петров знает про сделку? Про сумму, про сроки, про условия? Удивился, но объяснил себе: контора есть контора, у них работа такая – знать. Не задумался, что «знать» и «знать детали» – разные вещи, что детали знали единицы, и что знание деталей означает не просто интерес, а кое-что посерьёзнее. Не задумался – задуматься значило бы испугаться по-настоящему, а пугаться по-настоящему Валера был не готов. Пока не готов.

* * *

– Ваш партнёр – человек с биографией. – Петров отодвинул горшок, промокнул губы салфеткой – аккуратно, по-офицерски. – Судимость, связи в определённых кругах. А вы – человек другого сорта. Интеллигент. Консерватория, филармония… Бродский на полке.

Валера закурил – «Мальборо», спичка чиркнула в относительной тишине полуподвала, и огонёк высветил пальцы – подрагивающие, хотя Валера был уверен, что держит себя в руках. Уверенность – ещё одна роскошь тех лет, доступная всем и никому не помогавшая.

– Зачем вам такой компаньон?

– Затем, что он умеет делать свою работу.

– Работу… Знаете, что будет, когда методы его «работы» вскроются? А они вскроются – рано или поздно. Сядете оба. Он по привычке – для него зона не приговор, а командировка, он знает правила. А вы – впервые. Он выйдет через пять лет. А вы?

Пауза – длинная, расчётливая. В тишине зала звякали приборы – мирные, домашние звуки, которые делали слова Петрова ещё страшнее, – жуткое на фоне обыденного – страшнее вдвойне, как пистолет на кухонном столе.

– Человек вашего круга на зоне – это как рояль в курятнике: все знают, что ценный, но никто не умеет играть, зато все умеют клевать.

Сигарета в руке Валеры дрогнула – едва заметно. Петров уловил.

– Это угроза?

– Предупреждение. – Тон сменился – из казённого в почти человеческий, и переход был отработан так гладко, что шва не увидишь. – Жалко будет, если такой человек пропадёт. Из-за чужих грехов.

За стойкой Гиви что-то уронил на кухне – звон посуды, короткое ругательство по-грузински, – жизнь шла своим чередом, и Валера на секунду позавидовал Гиви, позавидовал разбитой тарелке, позавидовал грузинскому ругательству – всему, что было простым, понятным, настоящим.

* * *

– Знаете, что мне в вас нравится, Валерий Иванович? – голос стал тёплым, почти дружеским. – Вы – редкость. Человек, который любит музыку по-настоящему. Не ради прибыли, не для статуса – а по-настоящему, как любят то, без чего жить нельзя.

Валера молчал – отвечать было нечего, а молчание – хоть и плохая, но защита, как стена из песка: выглядит надёжно, рассыпается от прикосновения.

– Я ведь тоже музыку люблю. Не так, как вы, – проще, грубее. У нас дома пластинки были – «Мелодия», мать покупала, отец ворчал. Мать умерла в восемьдесят седьмом, отец пил, пластинки продал на барахолке, за бутылку. С тех пор слушаю по радио. Знаете, какая станция лучшая? «Европа Плюс». Но там – ваше, западное. А хочется своего, родного. Вот Алина – это родное.

Личная история – настоящая или выдуманная, не имело значения, потому что в устах конторского офицера любая история становилась инструментом, и отличить правду от легенды не мог бы никто, включая самого рассказчика, который, возможно, уже не помнил, где кончается досье и начинается он сам. Мёртвая мать, пьющий отец, проданные пластинки – каждая деталь подобрана так, чтобы объект увидел в офицере человека, а не погоны, – с человеком можно договориться, а с погонами – нельзя, и вся вербовочная наука строилась на этом простом фундаменте: сначала стань человеком, потом проси.

Гиви принёс чай – в армуде, по-азербайджански, с колотым сахаром на блюдце. Поставил перед Петровым молча, с выражением человека, который знает о гостях больше, чем они думают, и думает о гостях хуже, чем показывает. Петров кивнул – вежливо, снисходительно, и этот кивок выдал его больше, чем все слова: не ресторанный жест – столовский, привычка человека, которому подавали, а не обслуживали.

* * *

Петров отпил чаю – аккуратно, без звука. Поставил стакан и посмотрел на Валеру – прямо, без улыбки.

– Подумайте о моих словах. У вас есть шанс выйти чистым – свидетелем, а не обвиняемым.

Валера затушил сигарету – вдавил в остатки лобио за неимением пепельницы и сам поморщился от этого жеста, мелкого, нервного, выдающего.