Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 13)
– Знаешь, что говорил Юрий Владимирович? – голос генерала стал другим, мягче, почти мечтательным.
– Никак нет, товарищ генерал.
– «Мы должны знать всё обо всех. Не для того, что их сажать. А чтобы никого не нужно было наказывать». Умный был человек. Единственный из наших, кто понимал, что страх работает лучше, когда его не применяют, когда он просто висит в воздухе, как запах, как тень, как возможность.
Он помолчал, глядя на город, который был его вотчиной, его ответственностью, его крестом.
– Конфликт между Дедушкой и Хиппи – наблюдай внимательно. Не вмешивайся, не провоцируй, не помогай ни одной стороне. Пусть грызутся. Divide et impera – разделяй и властвуй. Римляне знали толк в империях.
– Слушаюсь, товарищ генерал.
– И помни главное. – Генерал повернулся, посмотрел в глаза, и взгляд его был холодным, как зимняя Москва за окном. – Нам не нужны мёртвые герои. Мёртвый герой – статья в газете, некролог, венок на могилу и забвение через год. Живой информатор – годы работы, тонны информации, возможности, которые открываются одна за другой. Чувствуешь разницу?
– Так точно, товарищ генерал.
– Через месяц – доклад. С конкретикой по Положенцеву. С планом работы, с запасными вариантами, с оценкой рисков. Свободен.
Петров козырнул и вышел – чётким строевым шагом, как положено, как учили. Шаги его затихли в коридоре, который помнил миллионы таких шагов и забыл миллионы таких людей.
* * *
Генерал остался один в кабинете, который был его домом больше, чем квартира на Кутузовском, больше, чем дача в Переделкино, больше, чем любое место, где он бывал за шестьдесят два года жизни.
Достал из сейфа «Арарат» пятнадцатилетний – подарок от друзей по Закавказскому округу, с тех времён, когда округ был наш, когда Союз был един, когда казалось, что так будет всегда. Налил в гранёный стакан, по-фронтовому – до краёв, без церемоний. Выпил молча, не чокаясь. Мёртвые не чокаются. А тех у него было много – больше, чем живых друзей, больше, чем хотелось помнить.
Разложил фотографии из папки на зелёном сукне стола – три лица, три жизни, три фигуры на доске, которые он расставлял уже год и которые должны были сыграть свою роль, когда придёт время.
Валерий Положенцев – интеллигентное лицо, очки в тонкой оправе, взгляд верящего в добро и справедливость. Наивный. Опасный своей наивностью, – такие непредсказуемы – не знаешь, когда проснутся, когда поймут, во что вляпались.
Сергей – глаза жёсткие, оценивающие, взгляд, который никому не верит и правильно делает. Этот не наивный. Этот опасный по-настоящему, потому что умный, и связи у него – те, что не рвутся.
Елизавета – молодая, красивая, провинциалка, которая знает себе цену и не собирается её снижать. Дикая карта в колоде, джокер, который может сыграть за любую сторону – или за себя.
Три человека. Три судьбы. Три карты в колоде, которую тасует время, – и никогда не знаешь, какая выпадет.
Генерал убрал фотографии в сейф – аккуратно, по одной, в том порядке, в каком они лежали. Посмотрел на портрет Андропова – тот смотрел в ответ холодными глазами знавшего всё про всех и молчал, – знание – сила, а сила – это всё.
Завтра Петров начнёт работу с Положенцевым. Чай, печенье, Бродский, разговоры об участи интеллигенции в новой России. А потом – крючок. Маленький, незаметный, но прочный. Такой, с которого не соскочишь.
Так вербовали всегда. При царе, при Ленине, при Сталине, при Хрущёве, при Брежневе, при всех, кто был после. Так будут вербовать, пока существует государство, – государство есть насилие, а насилие нуждается в информации. Кто владеет информацией – владеет миром. Остальные только думают, что живут – на самом деле они играют роли в спектакле, сценарий которого написан здесь, в этих кабинетах, людьми в погонах.
Генерал выключил настольную лампу. Кабинет погрузился в темноту – только отсвет уличных фонарей на портрете Андропова, только шум города за окном, только тиканье часов на стене, отмеряющих время, которого у всех – ограниченное количество.
Где-то внизу, в подвалах, которые официально не существовали, крутились бобины магнитофонов, записывая тысячи разговоров – любовные признания, деловые переговоры, пьяные откровения, тихие заговоры. Кто-то шептал любовнице слова, которые потом станут компроматом. Кто-то ругался с женой, не подозревая, что каждое слово записывается и подшивается в папку. Кто-то обсуждал сделку, которая должна была остаться тайной, но тайн здесь не было – были только отложенные разоблачения.
Секретов больше не существовало. Только информация, которая ждала своего часа.
Лубянка не спала. Лубянка никогда не спала – как не спит совесть преступника, как не спит боль в старой ране, как не спит память о тех, кого здесь убивали во имя светлого будущего, которое так и не наступило.
В этом была её сила – в бессоннице, в неусыпном надзоре, в знании того, что творится за каждой дверью и в каждой душе.
И в этом же – если вдуматься – было её проклятие. Потому что тот, кто знает всё обо всех, в конце концов перестаёт верить в людей. А тот, кто не верит в людей, – не совсем человек.
Генерал закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые доклады, новые папки, новые судьбы на зелёном сукне.
А пока – темнота, тишина и Лубянка, которая не спит, – как не спала никогда и, судя по всему, не собирается.
Глава 6. Выбор, которого нет
В переулке между Пятницкой и Ордынкой, в полуподвале бывшего доходного дома: потолки сводчатые, стены кирпичные, оштукатуренные кое-где и кое-где уже нет, и в этой неопрятности угадывался стиль, который через десять лет назовут лофтом, а тогда называли «ремонт не закончили». Столов двенадцать, скатерти белые, крахмальные, из тех, что помнят советские банкеты и крымские санатории. Приборы серебряные, тарелки разномастные – Кузнецов и Дулёво вперемешку, как гости на коммунальной кухне. Пахло чесноком, топлёным маслом, свежим хлебом и тем необъяснимым, что бывает только в местах, где готовят не на поток, а на совесть.
Валера нашёл это место через знакомого немца, телевизионщика из Гамбурга, который снимал документалку о «новой русской кухне», не подозревая, что получится скорее фильм о вымирании старой. С тех пор ходил сюда по пятницам – один, без Сергея, без Елизаветы, без звонков и документов. Ходил обедать, а не ужинать, – обед – время одиночества, а ужин – время компромиссов, и компромиссов ему хватало с избытком.
Кухней заправлял Гиви – тбилисский грузин неопределённого возраста, похожий на постаревшего Мимино, с густыми усами и руками мясника, которые, впрочем, могли нарезать зелень с хирургической точностью. Он варил лобио три часа, ни минутой меньше, и к каждому горшку относился так, будто в нём не фасоль, а судьба народа, что, если вдуматься, было недалеко от истины. Меню не существовало – Гиви готовил то, что привезли с рынка, и объяснял это с достоинством человека, презирающего выбор: «Сегодня баранина, дорогой, а не нравится – приходи завтра, будет тоже баранина». Демократия по-грузински.
Валере нравилась грузинская кухня – не ресторанная, парадная, с хачапури размером с колесо и хинкали, слепленными для красоты, а домашняя, простая, та, что готовят для своих: лобио в глиняном горшке, чёрствый хлеб к нему, пхали из свёклы с орехами, зелень – кинза, тархун, базилик – охапкой, по-кахетински, где зелени не жалеют, потому что её много, а счастья мало. Он любил эту еду за то, за что любил музыку: за честность. Лобио не притворяется – это фасоль, специи и время, и результат зависит не от бюджета, а от терпения повара. Интеллигентская привычка – искать в еде метафору, но метафора была точной: в стране, где всё врало – телевизор, газеты, банковские гарантии, – фасоль не врала.
* * *
В ту пятницу, середина января, праздники кончились, похмелье нации перешло в хроническую стадию, – Валера сидел за угловым столиком. Перед ним – лобио в горшке, лаваш, графин с домашним «Мукузани» и стакан боржоми, настоящего, не поддельного, что было такой же редкостью, как честный депутат.
Документы, которые утром лежали на столе в офисе, не отпускали. Сергей провернул бартерную сделку на полтора миллиона марок за двенадцать дней. Вернулся, как Одиссей, только Пенелопа не ждала, а уже кроила саван. Цифры радовали – слишком радовали для страны, где хорошие новости предшествуют плохим, – затишье перед артобстрелом. Тревога ныла где-то под рёбрами – из тех, что не имеют причины и потому не имеют лекарства.
Он только налил себе второй стакан вина, когда от двери отделилась фигура – и Валера узнал её раньше, чем увидел лицо. Узнал по походке – размеренной, неторопливой, с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, никогда никуда не опаздывающих, – мир подстраивается под них, а не они под мир. Желудок сжался – мгновенно, рефлекторно, старый знакомый по прежним встречам на Лубянке, – силуэт в дверном проёме и голос, от которого по спине прошёл знакомый холодок.
– Валерий Иванович! Какая встреча!
Петров. Майор Петров, Андрей Петрович, – тот самый, что вызывал на Лубянку, тот самый, что приезжал в офис на Якиманке, тот самый, после чьих визитов воздух в комнате ещё сутки пах дешёвым казённым одеколоном и чужим присутствием. Здесь. В ресторане без вывески, в переулке, куда случайный человек не забредёт.