Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 12)

– Так точно, товарищ генерал. Такие не соскакивают, такие не уходят на пенсию, такие не становятся добропорядочными гражданами. Связи – они как татуировки: один раз набил – на всю жизнь, не сведёшь, не спрячешь, не объяснишь, что это было по молодости и по глупости.

– Что по текущим раскладам? – Генерал вернулся к столу, сел, сцепил руки перед собой – поза того, кто готов слушать долго и внимательно.

– Расклад сложный, товарищ генерал. Многоуровневый. Сергей – человек Дедушки, через Казаряна, через старые связи, через ту самую песочницу. Это одна сторона. Но есть Хиппи.

– Таганские?

– Другой лагерь, другая структура, другая философия. Вор в законе, коронован Япончиком в этом году – значит, признан на самом верху, значит, имеет право голоса на сходках, значит, за ним сила, с которой считаются. Молодой, дерзкий, амбициозный – из тех, кто не хочет ждать своей очереди, а хочет всё и сразу. А Дедушка – курд-езид, Казарян – армянин. Для Хиппи они чужие, пришлые, те, кого нужно либо подчинить, либо убрать.

– Война?

– Пока холодная, товарищ генерал. Обмен любезностями, демонстрация силы, проверка границ. Но Хиппи давит на «Серебряный диск» через Андрея – начальника отдела продаж, который думает, что умнее всех. Андрей платит таганским долю с левых тиражей, думает, что втихую, думает, что никто не знает.

– А Сергей?

– Между молотом и наковальней, товарищ генерал. Хиппи требует подчинения – или подписывай договор, или закопает. А Серый не может переметнуться – он человек Дедушки с детства, это как группа крови, не меняется. Это как если бы вы, товарищ генерал, перешли служить в Лэнгли. Технически возможно. Практически – один раз. И недолго – свои не простят, а чужие не поверят.

Генерал хмыкнул – впервые за весь разговор, коротко, как человек, ценящий хорошее сравнение.

* * *

– Что с прослушкой?

– Работает исправно, товарищ генерал. Три точки: телефон в приёмной, переговорная комната, кабинет Положенцева. Качество записи отличное – немецкая техника, ещё ГДР поставляла, до того как стену сломали. Вчерашний разговор особенно интересный.

– Докладывай.

– Команда двенадцать дней думала, что Сергей их кинул. Исчез, деньги из сейфа пропали – почти шестьсот тысяч долларов, всё, что было. Все решили: сбежал с общаком, как последняя сволочь. Готовились к банкротству, документы раскладывали, речи репетировали. А он по заводам мотался, сделку проворачивал, из воздуха деньги делал. Вернулся героем – бумаги на стол, полтора миллиона оборота, пятьсот восемьдесят чистыми. А ему вместо «спасибо» – предатель, в лицо, при всех. Уехал, хлопнув дверью так, что стёкла звенели.

– Трещина?

– Трещина, товарищ генерал. Пока маленькая, почти незаметная. Но такие трещины имеют свойство расти – особенно когда их поливают обидой.

Генерал качнул подбородком – он умел работать с трещинами, сорок лет опыта научили находить слабые места там, где другие видели монолит. Найти слабое место, надавить осторожно, расширить незаметно, использовать в нужный момент – технология, отработанная поколениями, проверенная на тысячах судеб.

– Что предлагаешь?

– Работаем через Положенцева, товарищ генерал. Москвич, интеллигент до мозга костей, хорошая семья, правильные связи. Бродского читает в оригинале, на английском, – переводы искажают ритм. С такими проще – они боятся скандалов больше, чем тюрьмы, боятся огласки больше, чем смерти. Репутация для них – как жизнь, а иногда и дороже.

– Кофе ему предложишь? О поэзии побеседуешь?

Старая шутка, передающаяся от поколения к поколению. «Кофе с Бродским» – вербовочный подход к интеллигенту. Мягкий, культурный, с цитатами из любимых авторов и намёками на неприятности, которые могут случиться, если не договориться по-хорошему.

– Именно так, товарищ генерал. Объясним расклад: партнёр связан с ворами союзного значения, сам того не ведая участвует в отмывании денег, которые пахнут кровью. Это статья – не условная, реальная, с этапом и сроком. Можем помочь – если поможет нам. Взаимовыгодное сотрудничество, как говорят в новые времена.

– А если откажется? Бывают принципиальные.

– План Б. Невыездной. Для таких – как пожизненное, только хуже. Им же хочется в Париж, на Елисейские поля, кофе пить на Монмартре. Хочется в Зальцбург на фестиваль, в Вену на оперу, в Лондон на аукцион. А если нельзя? Если границу закрыли и непонятно, когда откроют? Задумается. Такие всегда задумываются, когда мир сужается до размеров Садового кольца.

– Хорошо. С Положенцевым работай. Мягко, без нажима, без угроз, которые можно записать на диктофон. Не пережми – такие ломаются внезапно, как хрустальные вазы, и собрать потом невозможно.

– Понял, товарищ генерал.

* * *

Вербовка интеллигента – отдельный жанр в искусстве спецслужб, отточенный веками и не изменившийся по сути со времён Третьего отделения. Грубую силу – для мужика, деньги – для купца, компромат – для чиновника. Для интеллигента – разговор. Задушевный, долгий, с цитатами, с пониманием, с чашечкой хорошего кофе и намёком на то, что мы ведь оба люди культурные, оба понимаем, как устроен мир, и не проще ли договориться, чем воевать. Русский интеллигент тщеславен – ему льстит, что государство обращается к нему лично, что его считают важным, что его мнение кого-то интересует. Сначала – гордость, потом – привычка, потом – зависимость, потом – невозможность выйти. Ловушка, обитая бархатом, – но от этого не менее ловушка.

– Что по остальным?

– Елизавета. Секретарь, правая рука Положенцева, его глаза и уши в офисе. Двадцать четыре года, Саратов, литературное образование – литературное – не формальность, а способ мышления. Умная – всё записывает в чёрную книжку, всё помнит, всё анализирует. Опасная порода: провинциалка с амбициями, с голодом в глазах, с желанием доказать, что она не хуже столичных, а лучше.

– Связи?

– Была одна ночь с Сергеем. «Метелица», блины на завтрак, «давай забудем» вместо прощания. Потом – глухая стена, ни взгляда, ни слова, только работа и холод.

Генерал сделал пометку в блокноте – карандашом, по старой привычке, – карандаш можно стереть, а ручку – нет. Женщины – фактор непредсказуемый, как погода в горах, как настроение начальства, как курс рубля. А непредсказуемость можно использовать – это он знал точно.

– А что по Орлову?

– Аркадий Орлов. Бывший комсомол, секретарь по идеологии, теперь – телевидение, новая идеология для новых времён. Эфирное время, реклама, западные сериалы, которые смотрит вся страна. Строит вертикаль: от производства контента до экрана, замкнутый цикл, в котором каждое звено приносит прибыль.

– Связь с объектами?

– Положенцев у него с восемьдесят третьего, до «Серебряного диска». Знакомы по комсомольской линии, вместе на семинарах сидели, вместе водку пили на загородных базах. «Серебряный диск» поставляет артистов, Орлов даёт эфиры – симбиоз, взаимовыгодное партнёрство.

– Пока симбиоз, – уточнил генерал, и в этом «пока» было всё, что нужно было знать.

– Так точно. Орлов – акула, товарищ генерал. Ему не нужны партнёры – ему нужны структурные единицы, которые работают на него и выполняют его команды. «Серебряный диск» – лакомый кусок: артисты, каталог, связи, инфраструктура. Всё это можно взять – вопрос только в цене и в методе.

– А Сергей?

– Сергей не в курсе. Положенцев работает с Орловым за его спиной, с самого начала. Встречаются отдельно, договариваются отдельно, планы строят отдельно. Для Орлова Сергей – помеха, камень в ботинке. Упрямый, независимый, с принципами, которые не продаются. Таких не покупают – таких обходят. Или убирают.

Генерал приподнял бровь – единственное выражение удивления, которое позволял себе:

– Интересно. Партнёры, значит, а один другого втёмную сдаёт. Классика жанра.

– Именно так. Когда Орлов решит, что время пришло, – Положенцев сдаст партнёра, не моргнув глазом. Это вопрос не «если», а «когда».

– Орлова не трогать, – генерал вернулся к столу, сел, сцепил руки.

– У него свои покровители, на которых у нас нет выхода. Но фиксировать всё. Когда Положенцев начнёт сдавать партнёра – я хочу знать первым. До того, как он сам поймёт, что уже начал.

* * *

Мы узнали обо всём этом много лет спустя – из рассекреченных архивов, из мемуаров перебежчиков, из пьяных откровений отставников. Узнали, что нас слушали с первого дня, что каждый наш разговор ложился на стол человеку в погонах, что наши ссоры, наши планы, наши глупости становились строчками в папках, подшитых к делам, которые росли, как тесто на дрожжах. И самое удивительное – это не потрясло. Не возмутило. Не удивило. В стране, где государство подслушивало граждан три четверти века, слежка воспринимается как погода: неприятно, но привычно, и бессмысленно жаловаться. Жалобу всё равно прочитают те, на кого жалуешься.

Он подошёл к окну – тому самому, из которого открывался вид на площадь, где когда-то стоял Железный Феликс, а теперь было пустое место, которое никак не могли решить, чем заполнить. Москва внизу жила своей жизнью – равнодушная к тем, кто за ней наблюдал из этих окон, равнодушная к тем, кого наблюдали, равнодушная ко всему, кроме денег и власти. Никто не смотрел на окна Лубянки – рефлекс, выработанный за семьдесят лет: не смотри на Лубянку, и, может быть, Лубянка не посмотрит на тебя. Детская вера, наивная надежда – Лубянка смотрела на всех, просто не всем об этом сообщала.