Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 11)

Седые виски, коротко стриженные по уставу, который соблюдался даже тогда, когда все остальные уставы давно забыли. Взгляд того, кто видел достаточно, чтобы ничему не удивляться, – видел, как люди предают друзей за повышение, как герои становятся предателями за деньги, как идеалы рассыпаются в прах от одного прикосновения реальности. На кителе – планки наград советского образца: Афганистан, о котором не любят вспоминать, операции, о которых не пишут в газетах, люди, о которых не говорят даже на поминках. Руки на столе – крупные, с набухшими венами, с никотиновой желтизной, которую не отмыть. Руки человека, который начинал не с бумаг, а с того, о чём бумаги потом писались.

* * *

Перед ним – майор Андрей Петрович Петров. Тридцать девять по паспорту, но седина в висках и морщины у глаз прибавляли добрый десяток – такое бывает с людьми, которые слишком много знают и мало спят, которые живут двойной жизнью и не помнят, какая из них настоящая. Стоит по стойке смирно, хотя генерал жестом предлагал сесть – не сел, знал, что генерал проверяет, знал, что каждое движение здесь читается, каждый жест интерпретируется, каждое слово взвешивается на невидимых весах, где гирями служат чужие жизни. Лицо неподвижное, как у человека, привыкшего слушать больше, чем говорить, – профессиональная деформация, которая со временем становится второй натурой, а потом – единственной.

Генерал листал папку с донесениями – неторопливо, внимательно, так читают не для информации, а для понимания, для того, чтобы увидеть за буквами людей, за словами – намерения, за фактами – возможности. Фотографии, схемы, расшифровки разговоров – всё аккуратно подшито, пронумеровано, разложено по датам и темам. Техника шагнула вперёд – раньше агенты сидели с ухом у стены, напрягая слух и рискуя быть застуканными, теперь микрофоны размером с булавочную головку, которые можно спрятать где угодно и которые работают месяцами без замены батареек. Прогресс. Единственное, что развивается стабильно, – методы слежки за собственными гражданами: люди – главная угроза любому государству, особенно тому, которое называет себя народным.

– Значит, вернулся наш уралец, – генерал отложил фотографию, на которой Сергей выходил из машины у офиса на Якиманке, и голос его – глуховатый, с хрипотцой от тридцати лет «Казбека» – прозвучал почти задумчиво – человек, размышляющий вслух и не ожидающий ответа. – Не с пустыми руками?

– Никак нет, товарищ генерал. – Петров докладывал чётко, но без казённой сухости, которая раздражала начальство больше, чем ошибки в работе. – Бартерная схема. Уголь из Кузбасса, металл с Урала, станки в Германию. За полторы недели провернул операцию, на которую у других ушли бы месяцы.

– За полторы недели? Такую махину? – В голосе генерала прозвучало похожее на уважение, хотя уважение к объектам разработки здесь не поощрялось.

– Конец года, товарищ генерал. Всем фонды закрывать, все торопятся списать то, что не списали за одиннадцать месяцев. Плюс он свердловский – а это значит, связи, которые не рвутся, которые идут от детского сада до кладбища.

– А-а, – генерал протянул это «а» со значением, как протягивают коньяк на языке, смакуя послевкусие, – свердловский. Тогда понятно.

* * *

И в этом «понятно» было всё – и признание, и опасение, и профессиональный интерес. Свердловские – как сицилийцы в Америке, как корсиканцы во Франции, как любое закрытое сообщество, где своя честь, свои законы, своя омерта, которую не нарушают даже под пытками. Только вместо солнца и моря – Урал и зоны, вместо оливок и вина – водка и шансон, вместо семейных кланов – дворовые братства, которые крепче любых кровных уз, – кровь – случайность, а двор – это выбор.

– Докладывай по связям, – генерал откинулся в кресле, которое скрипнуло под его весом, как скрипит всё в этом здании, напоминая о том, сколько людей здесь сидело и сколько отсюда не вышло. – Только не по бумажке. Своими словами, как человек человеку, а не как подчинённый начальнику.

Петров позволил себе заминку – перестраиваться с казённого на человеческий было непривычно, как переключать передачу на ходу, но он умел, этому тоже учили, – допрос – искусство, а оно требует гибкости.

– Связи глубокие, товарищ генерал. Корневые, те, которые не обрубишь топором. – Он достал схему из папки, развернул на столе – линии, стрелки, фамилии, даты, паутина, в которой каждая нитка вела к другой, а все вместе – к центру, где сидел паук. – Сергей родился в центре Свердловска, улица Короленко. Хрущёвка, первый этаж, двор-колодец. В соседнем доме – семья Казарянов. Эдик Казарян – друг детства, в одной песочнице замки строили, в одной луже кораблики пускали.

– Казарян – это который при Дедушке? – Генерал знал ответ, но спрашивал для протокола, для порядка, для того, чтобы майор чувствовал себя нужным.

– Он самый. Представитель Дедушки в Свердловске, правая рука, голос и глаза. Сейчас – серьёзный человек, к которому на приём записываются за неделю. А тогда – просто Эдик из соседнего дома, пацан с разбитыми коленками и вечно сопливым носом.

Генерал склонил голову – он понимал, что это значит, – лучше, чем любой социолог или психолог. В Советском Союзе двор и дом были государством в государстве, миром в миниатюре, где действовали свои законы и свои наказания. Пацаны, выросшие рядом, оставались связаны навсегда – крепче однокурсников, крепче сослуживцев, крепче даже родственников. Двор – первая и единственная школа жизни, диплом которой признаётся везде: здесь учат драться, молчать, терпеть, отличать своих от чужих и никогда не сдавать своих чужим, даже если чужие – это милиция, прокуратура или сама Лубянка.

* * *

– Дальше, – генерал побарабанил пальцами по столу, и в этом постукивании был ритм, знакомый каждому, кто служил: давай-давай, не тяни, время – деньги, а здесь – и жизни.

– В семьдесят седьмом – первый привод Сергея. Пятнадцать лет, хулиганка, условный срок, – малолетка. Там, в детской комнате милиции, он и познакомился с Олегом и Мишей.

– Это которые потом Центровых возглавят? – Генерал знал ответ, но ритуал требовал вопросов.

– Они самые, товарищ генерал. Олегу тогда семнадцать, Миша постарше – отмотал первый срок, с наколками, уже с репутацией. А Серый – пацан пятнадцати лет, но соображал быстро. Сошлись на картах.

– На картах?

– Олег с Мишей студентов катали в общаге политеха – снимали по двести рублей за вечер, хорошие деньги по тем временам. А у Серого голова работала лучше, чем руки – считал неплохо, запоминал расклады. Не гений, но толковый. Пригодился.

– И через них вышел на Тарланова?

– Именно так, товарищ генерал. Тарланов Игорь Павлович – фигура легендарная.

– Тарланов… – генерал прищурился, вспоминая. – Цеховик?

– Цеховик союзного значения. В семидесятых – подпольные цеха по всему Уралу: трикотаж, обувь, джинсы, всё, чего не было в магазинах. Миллионные обороты. Мы его разрабатывали три года – не посадили, обком прикрывал. Так вот, Тарланов курировал Олега и Мишу – они были его люди, его кадры. Когда Серый начал с ними играть, они его заметили – голова работает, соображает, руками махать не лезет. Порекомендовали Тарланову. Тот присмотрелся, оценил – и взял под крыло. Не сосед, не земляк – чистый расчёт. Увидел, что парень думать умеет, а таких мало.

* * *

В Союзе карты – не развлечение, не хобби, не способ убить время. Это теневая экономика, способ перераспределения социалистической собственности от тех, кто не умеет её защищать, к тем, кто умеет её брать. Кто умеет играть – при деньгах. Кто умеет считать – при власти. Кто умеет и то, и другое – при жизни, что в те времена было уже немало.

Советская власть, сама того не желая, вырастила поколение гениальных комбинаторов – людей, способных из воздуха сделать деньги, из мусора – товар, из ничего – всё. Семьдесят лет запретов научили обходить любые запреты, семьдесят лет дефицита научили добывать что угодно, семьдесят лет плановой экономики научили планировать так, как Госплану и не снилось. Когда империя рухнула и выяснилось, что новому миру нужны именно эти навыки – оказалось, что лучших специалистов по капитализму воспитала страна, которая капитализм ненавидела. Ирония, достойная русской литературы, – да и русская литература уже давно не поспевала за русской действительностью.

– Поэтому он в экономическом блоке, – продолжал Петров, водя пальцем по схеме. – Не силовик, не боец, не тот, кого посылают разбираться с должниками. Голова. Считает деньги, строит схемы, видит возможности там, где другие видят стены.

Генерал встал, прошёлся по кабинету – три шага к окну, три обратно, привычка, выработанная годами сидения в кабинетах, где нельзя выйти на перекур, когда хочется, где даже в туалет ходишь по расписанию. Паркет скрипел под ногами – старый, дореволюционный, который помнил шаги чекистов в кожанках, энкавэдэшников в синих фуражках, гэбистов в серых костюмах. Паркет помнил всё – и молчал, как положено паркету на Лубянке.

– Значит, имеем свердловского с корневыми связями, – генерал подвёл итог, как подводят итог бухгалтерской ведомости. – Друг детства – при Дедушке, правая рука. Первые контакты – будущие лидеры Центровых, через них вышел на Тарланова, цеховика союзного значения. Люди, которые через пять лет будут контролировать половину уральского бизнеса. Это не биография, Петров. Это приговор.