Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга четвёртая (страница 3)
Дверь хлопнула – громко, не по-московски, по-уральски, как хлопают двери в заводских цехах, когда смена кончается и рабочие идут домой.
Валера допил кофе, отвернулся к окну. Внизу, на Якиманке, мелькнула фигура Сергея – широкие плечи, тяжёлая походка человека, который привык пробивать стены, а не обходить их.
Достал из ящика пачку Marlboro – американские, из валютного магазина, по два доллара за пачку. Закурил, хотя сам запретил курить в офисе. Правила – для тех, кто их соблюдает. Для хозяев правил не существует.
В дверь постучали – вежливо, аккуратно, как стучат подчинённые.
– Войдите.
Елизавета заглянула – всё такая же собранная, всё такая же профессиональная, ни тени любопытства на лице.
– Уехал?
– Уехал.
– Кофе ещё?
Валера затянулся, выпустил дым в потолок, где итальянские светильники бросали мягкий свет на идеально белые стены.
– Да. И позвони Хатчинсу. Скажи – две недели.
Елизавета кивнула и вышла. Дверь закрылась – мягко, бесшумно.
Валера курил и вглядывался в Москву – город, который перемалывал приезжих, как жернова зерно: безразлично, бесшумно, превращая людей в пыль, из которой потом пекли столичный хлеб.
Хозяйка офиса
Приёмная «Серебряного диска» была полем боя, и Елизавета была единственным солдатом, который знал расположение всех мин.
Три телефона – два чёрных советских монстра, похожих на гробики для тараканов, и один белый Panasonic с определителем номера, предмет зависти всех секретарш Якиманки. Факс, который выплёвывал бесконечную ленту термобумаги, – в девяносто втором факс был важнее телефона, потому что телефону можно соврать, а факсу – нет, там бумажка, там подпись, там печать. Принтер – матричный, шумный, как отбойный молоток, но зато свой, не надо бегать в машбюро и унижаться перед машинистками.
Левой рукой – трубка у уха. Правой – подпись на накладной. Глазами – проверка факса, который выползает из аппарата как язык умирающего змея.
– «Серебряный диск», добрый день… Валерий Иванович на совещании… Нет, соединить не могу… Номер и суть вопроса.
Бросила трубку, схватила вторую – в этом офисе телефоны не клали, их бросали, как гранаты, и хватали новые, как патроны.
– Да, Андрей Николаевич… Тридцать коробок «Кар-Мэн» в Воронеж, двадцать «Технологии» в Ижевск. Счета через пятнадцать минут.
Третий телефон. Прижала трубку плечом – навык, которому не учат в институтах, который приходит сам, как седые волосы и цинизм.
– «Серебряный диск»… Алиночка, привет! Как Казань?.. Аншлаг? Молодец… Что? Музыканты подрались с местными?.. Ясно. Разберёмся. – Положила трубку, достала сигарету, прикурила. Четвёртая за утро, и утро ещё не кончилось, и не кончится до вечера, потому что в шоу-бизнесе утро – понятие растяжимое, как совесть продюсера.
Дверь открылась – без стука, но робко, как открывают двери люди, которые ещё не поняли, можно им сюда или нельзя.
Курьер. Костик, двадцать два года, третья неделя на работе, первая работа в жизни, если не считать разгрузки вагонов на Казанском вокзале. Костюм с Черкизовского рынка – серый, мешковатый, с пуговицами, которые уже начали расходиться; джинсы под пиджаком – модно, по мнению Костика, и катастрофа, по мнению всех остальных. Кроссовки – белые, грязные, с надписью «Abibas» вместо «Adidas», потому что на «Adidas» денег не хватило. Одеколон «Тройной» – рубль двадцать копеек, запах, от которого хотелось открыть окно и выпрыгнуть.
– Елизавета Владимировна, документы на отправку готовы?
– На столике. Квитанции в трёх экземплярах.
Костик взял папку, но не ушёл – стоял, переминался с ноги на ногу, как школьник перед учительницей. Елизавета это видела, чувствовала спиной, знала, чем закончится, – и всё равно удивилась, когда закончилось.
– Чего стоишь?
– Елизавета Владимировна… – он набрал воздуха, как перед прыжком в холодную воду. – А вы сегодня вечером свободны?
Она медленно повернулась – так поворачиваются танки, так поворачиваются линкоры, так поворачиваются женщины, которые видели всё и всех и больше не способны удивляться. Посмотрела на него – снизу вверх, от кроссовок до макушки. Кроссовки – катастрофа. Джинсы – трагедия. Пиджак – комедия. Часы – «Полёт», ещё отцовские, единственная приличная вещь на всём теле. Одеколон – преступление против человечества.
– Свободна ли я, – повторила она, и в голосе не было ни злости, ни насмешки – только усталость человека, который слишком много раз отвечал на этот вопрос.
– Ну да. Я думал, может, в кафе сходим. Или в кино. «Основной инстинкт» показывают, там Шэрон Стоун, говорят, классный фильм.
Елизавета затянулась сигаретой – глубоко, со вкусом, как затягиваются перед расстрелом, если дают последнюю.
– Костик. Ты фильм «Красотка» смотрел?
– С Джулией Робертс? – Он оживился, решив, что разговор пошёл в правильном направлении. – Ну да, клёвый фильм. Про любовь.
– Помнишь, сколько Ричард Гир заплатил?
– Чего заплатил?
– Три тысячи долларов. За неделю. – Она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу – подарок от артиста, который думал, что пепельница поможет ему получить контракт. Не помогла. – Я получаю две тысячи в месяц. В долларах, Костик. Как говорил Остап Бендер: «Вы хотите поговорить о чём-то серьёзном или так, пошутить пришли?» Посчитай разницу и подумай, что ты можешь мне предложить, кроме одеколона «Тройной» и кроссовок с опечаткой.
Костик моргнул – раз, другой, третий. В глазах его шестерёнки пытались провернуться, но не могли – слишком много информации, слишком мало подготовки.
– Я не понял…
– Я тоже. – Елизавета повернулась к факсу, который как раз закончил выплёвывать очередную ленту. – Свободен.
Он вышел – тихо, бесшумно, как выходят люди, получившие пощёчину и не понявшие за что. Дверь закрылась.
Елизавета достала из ящика блокнот – чёрный, кожаный, с золотым тиснением «Ежедневник 1992». В этом блокноте была вся её жизнь: встречи, звонки, долги, должники, враги, союзники, списки покупок и списки увольнений. Открыла страницу, где список сотрудников – аккуратный, написанный её идеальным почерком выпускницы Литературного института.
Напротив фамилии «Костин К.» поставила минус и написала: «Уволить. Найти нормального».
Закрыла блокнот. Убрала в ящик. Прикурила пятую сигарету – рекорд, обычно пятая была после обеда, но сегодня обед придётся пропустить, потому что артисты в Казани подрались, а в Москве контракт с Sony, а в Свердловске неладное с партнёром, который ходит по офису как туча и смотрит на всех как на врагов.
Телефон зазвонил снова. Елизавета схватила трубку – левой рукой, правой продолжая писать.
– «Серебряный диск», добрый день…
В окне за её спиной город шумел – равнодушный, жестокий, прекрасная. Город, который пережил царей, генсеков и демократов. Город, который переживёт и это – и Елизавету, и «Серебряный диск», и всех, кто думает, что они здесь навсегда.
Ничего вечного не бывает. Особенно здесь. Особенно в феврале.
Царство Андрея
Склад «Серебряного диска» располагался в подвале за Горбушкой – той самой Горбушкой, где по выходным собиралась вся меломанская Москва, где продавали всё, от битловских бутлегов до порнографии на VHS, где деньги меняли хозяев быстрее, чем кассеты меняли обложки, и где каждый второй покупатель был либо ментом в штатском, либо бандитом в кожаной куртке, причём отличить одного от другого не смогли бы даже они сами.
От офиса на Якиманке до этого подземелья – полчаса на машине, если без пробок, и целая вечность, если мерить по статусу. Там, на Якиманке, – итальянские светильники, шведские стеклопакеты, секретарша с зарплатой в две тысячи долларов. Здесь – бетон, плесень, запах картона и крысы, которые давно перестали бояться людей. Стены метровой толщины, строили ещё при Хрущёве, когда боялись американских бомб больше, чем собственного начальства, – и вот теперь в бывшем убежище хранилось единственное, что имело ценность в новой России: товар. Кассеты с музыкой, которую народ хотел слушать, за которую народ готов был платить последние деньги, потому что без хлеба прожить можно, а без песен – нельзя, душа не выдержит, сопьётся окончательно.
Ряды металлических стеллажей уходили в полумрак, как улицы города, населённого не людьми, а упаковками. «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация», Алина Лапина – вся новая русская эстрада, рассортированная по артикулам, оценённая до копейки, готовая к отправке в регионы. В Воронеж – тридцать коробок. В Ижевск – двадцать. В Казань – сорок, там Алина только что отработала концерт, и спрос подскочил, как температура у больного, – закон рынка, который Андрей Николаевич знал лучше, чем собственное отчество.
Андрей стоял посреди своего царства с амбарной книгой в руках – худощавый, сутулый, в вязаном жилете цвета несвежей овсянки, в белой рубашке с пожелтевшим воротничком. Двадцать четыре года, а выглядел на сорок – не от возраста, от характера. Заикался с детства, но когда говорил о цифрах – почти не заикался: цифры его лечили. Некоторые люди рождаются стариками: с цифрами в голове, с калькулятором в кармане, с убеждением, что мир – это бухгалтерская книга, где каждая строчка должна сходиться. В России такие люди либо становятся миллионерами, либо сходят с ума – третьего не дано, потому что страна не терпит порядка в чужих головах.