Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга четвёртая (страница 4)

Начинал световиком в «Технологии» – таскал прожекторы, крутил фильтры, следил, чтобы Роман Рябцев выглядел на сцене как полубог, а не как парень из Подмосковья. Работа грязная, неблагодарная, но Андрей её любил – не за творчество, за порядок. Каждый прожектор на своём месте, каждый кабель подписан, каждая лампа учтена. Когда «Технология» начала работать с «Серебряным диском», Валера заметил парня, который считал быстрее калькулятора и помнил каждую цифру. Забрал к себе – сначала продавцом на точку у Горбушки, затем на склад. Андрей продавал так, как другие молятся: истово, с цифрами, с верой в каждую копейку.

– Артикул 00347… тридцать две упаковки… помножить на двенадцать… – бормотал он, водя карандашом по строчкам, и голос его звучал как молитва, потому что для Андрея цифры и были молитвой, единственной религией, которая никогда не обманывала.

* * *

У дальнего стеллажа работали двое грузчиков.

Василий – здоровенный, косая сажень в плечах, руки как совковые лопаты, в которых коробка с кассетами казалась спичечным коробком. Бывший слесарь с «Красного пролетария», уволенный в девяносто первом, когда завод встал, и с тех пор перебивавшийся случайными заработками: грузчик, вышибала, снова грузчик, – карьера по нисходящей, которая в новой России считалась нормой. На шее – алюминиевый крестик, на пальце – наколка «Вася» – сам себе сделал в армии, от тоски, и теперь жалел: имя собственное на собственном теле – это как расписаться в том, что ничего другого о тебе и сказать нечего.

Петрович – жилистый, молчаливый, с лицом, на котором жизнь оставила свои автографы: каждый шрам – отдельная история, каждая морщина – отдельный срок. Пять лет за грабёж, три года за хулиганство, ещё два – за неуважение к суду, потому что сказал судье то, что думал, а здесь думать вслух – статья. Вышел в восемьдесят девятом, в перестройку, когда двери тюрем открылись и на волю хлынули те, кого раньше держали за решёткой, и те, кого раньше держали за людей, – и все перемешались так, что отличить зэка от депутата можно было только по качеству костюма.

Они работали молча, переглядываясь, когда Андрей начинал бормотать громче обычного. Оба знали: сейчас начнётся. У каждого начальника свои тараканы – этот не орёт, не бьёт, не унижает, зарплату платит в срок и в долларах. Но есть одна беда, одна напасть, один крест, который приходится нести за эти доллары: Андрей любил разговаривать. Любил объяснять. Любил, чтобы его слушали – внимательно, с уважением, с пониманием в глазах, хотя бы с видимостью понимания.

– В-вася! – позвал Андрей. – П-подойди на минуту.

Василий закатил глаза – медленно, театрально, так что Петрович заметил и беззвучно захлопал в ладоши: браво, ещё один спектакль начинается. Между ними давно сложился язык жестов – как у глухонемых, только для тех, кто притворяется глухим к начальственному бреду. Указательный палец у виска – «опять понесло». Ладонь горизонтально у горла – «ещё полчаса не меньше». Два пальца буквой V – «держись, брат, зарплата через неделю».

– Иду, Андрей Николаич.

Василий подошёл, на ходу изобразив Петровичу повешенного – высунутый язык, закатанные глаза. Петрович в ответ показал купюру – воображаемую, но понятную: сто пятьдесят баксов, терпи.

– С-смотри сюда, – Андрей ткнул карандашом в амбарную книгу, словно открывал тайну мироздания. – Артикул 304. «Ласковый май», альбом «Белые розы». З-знаешь, сколько мы на нём заработали за январь?

– Не знаю, Андрей Николаич.

– А д-должен! – Глаза Андрея загорелись – как оживляется проповедник перед паствой, как оживляется актёр перед публикой, как оживляется человек, который наконец-то нашёл того, кто будет слушать. – Смотри: себестоимость кассеты – два рубля четырнадцать копеек. Материал, запись, упаковка, накладные расходы – всё учтено, до копейки. Продаём оптовикам за четыре пятьдесят. Прибыль с единицы – два тридцать шесть. Умножаем на январские продажи – две тысячи сто пятнадцать штук…

Он достал из кармана калькулятор – Casio, японский, потёртый до такой степени, что цифры на кнопках стёрлись, но Андрей и не смотрел на кнопки: пальцы знали сами, как пальцы слепого знают азбуку Брайля, – и защёлкал с виртуозной скоростью.

У дальнего стеллажа Петрович демонстративно уронил коробку – нарочно, чтобы было оправдание отвернуться, чтобы было чем заняться, чтобы не видеть лицо Василия, который стоял перед Андреем с выражением человека, попавшего в капкан.

– Четыре тысячи девятьсот девяносто один рубль сорок копеек! – объявил Андрей торжественно. – Это т-твоя зарплата за полгода, Вася. За полгода! И это только один артикул. Один! А у нас их сто сорок семь. Представляешь масштаб?

У дальнего стеллажа Петрович повернулся спиной и беззвучно заржал – плечи тряслись, но ни звука. Мастерство, отточенное годами зоны, где смеяться над начальством можно было только молча.

Василий представлял. Представлял, как дома жена варит борщ из того, что удалось достать. Представлял, как пиво в ларьке у метро стоит три рубля и ждёт его, холодное, запотевшее. Представлял, как Петрович сейчас давится от смеха, сволочь, а ему, Василию, стоять тут и кивать, потому что – сто пятьдесят долларов, потому что – жена, потому что – жить на что-то надо.

– П-понимаешь, Вася, – Андрей перешёл на шёпот, интимный, доверительный, словно делился не цифрами, а сокровенным, – люди думают, что деньги – это бумажки. Зелёные, с портретами президентов, которых никто не помнит. Линкольн там, Франклин… Но это неправда. Деньги – это цифры. Чистая математика. А математика – единственное, что не врёт. Люди врут. Женщины врут. Государство врёт. Партия врала семьдесят лет и развалилась. А корень из четырёх – всегда два. Был два при царе, был при Сталине, остался при Ельцине. Останется, когда нас всех уже не будет.

– Это да, – сказал Василий, потому что надо было что-то сказать, а сказать было нечего.

Петрович у стеллажа расставлял кассеты с такой медлительностью, словно каждая весила по пуду. Одна кассета – пауза. Вторая – вздох. Третья – взгляд на часы. Время тянулось, как резина, как жвачка, как жизнь человека, который осознал, что ничего уже не изменится.

– Вот ты сегодня сколько раз курить выходил? – спросил вдруг Андрей, и голос его стал другим – не восторженным, а деловым, не мечтательным, а бухгалтерским.

Василий напрягся. Тон начальника изменился, похолодел.

– Ну… пару раз, может…

– Т-три, – Андрей поднял три пальца, и пальцы эти были тонкие, бледные, как свечи в церкви, как прутья решётки. – Я считал. Три раза по пятнадцать минут – сорок пять минут. При твоей ставке – это три рубля семь копеек потерь для компании. Три рубля! На эти деньги можно купить пачку «Примы». Или половину буханки хлеба. Или…

Он снова защёлкал калькулятором, и Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок – не от подвальной сырости, не от бетонных стен, а от понимания: этот тихий человек в овсяном жилете видит всё. Считает всё. Помнит всё. Каждую сигарету, каждую минуту, каждый рубль, каждый вздох.

– Если все грузчики… а вас четверо в смену… получается сорок шесть рублей двадцать копеек в день! Тысяча триста восемьдесят шесть в месяц! Шестнадцать тысяч в год! – Андрей произносил цифры с тем же восторгом, с каким другие люди произносят признания в любви. – Это «Жигули», Вася! Целые «Жигули» улетают дымом! В трубу! Буквально в трубу!

– Понял, Андрей Николаич. Буду меньше курить.

– Н-не меньше, – Андрей покачал головой с терпением учителя, объясняющего очевидное тупому ученику. – Надо не курить вообще. Курение – это п-плохая инвестиция. Ты вкладываешь деньги в то, что тебя убивает. Отрицательная доходность при стопроцентном риске. Любой экономист скажет: глупость. Чистая, незамутнённая глупость.

Петрович за стеллажом достал пачку «Примы», демонстративно закурил – Андрей не видел, зато Василий видел, и это было единственным утешением. Солидарность грузчиков, молчаливый бунт пролетариата, – как говорили в том институте, который Петрович не заканчивал и никогда не закончит.

У дальнего стеллажа Петрович закашлялся – подозрительно, надрывно, так кашляют, когда давятся смехом и пытаются это скрыть. Василий стоял, кивал, ждал, и в глазах его было то выражение, которое бывает у собак, которых заставляют выполнять трюки: покорность, усталость и лёгкое недоумение – зачем, почему, за что.

* * *

На Якиманке, в офисе с итальянскими светильниками и шведскими стеклопакетами, у Андрея слушателей не было.

Там все были заняты – важными делами, важными разговорами, важными людьми. Елизавета глядела сквозь него, как сквозь немытое стекло, – секретарша, которая зарабатывала в двадцать раз больше, чем он получал на заводе, и которая считала себя вправе не замечать тех, кто зарабатывает меньше. Валера кивал, не слушая, – хозяин, которому нет дела до цифр, потому что цифры для него считают другие. Сергей вообще не спускался на склад – то ли брезговал, то ли боялся, то ли просто не знал, что склад существует.

А здесь, в подземелье, среди бетона и картона, Андрей был царём.

Маленьким царём маленького царства, населённого кассетами и грузчиками, – но всё-таки царём. И у царя должны быть подданные. И подданные должны слушать – внимательно, почтительно, с пониманием во взгляде. Пусть даже это понимание фальшивое. Пусть даже подданные закатывают глаза, когда царь отворачивается. Пусть даже вся эта власть – иллюзия, картон, декорация. Все декорации рано или поздно становятся реальностью. И все цари рано или поздно становятся пылью.