Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга четвёртая (страница 2)
Елизавета Владимировна появилась в 6:52 – пунктуальность как диагноз, как способ выживания в мире, где всё рушится, но хотя бы часы идут правильно.
Она не обошла труп – перешагнула через вытянутую руку, не сбавив шага, не поморщившись, не перекрестившись. В девяносто втором сентиментальность была роскошью, которую могли себе позволить только те, кто не работал в шоу-бизнесе, – а те, кто работал, научились смотреть на смерть как на статью расходов. Неприятную, но предсказуемую.
Двадцать четыре года. Секретарь «Серебряного диска». В прошлой жизни – редактор издательства «Советский писатель», красный диплом Литературного института, статьи в толстых журналах, вера в силу печатного слова. Издательство сдохло в девяносто первом – тихо, без некролога, как умирают все советские учреждения: сначала перестают платить зарплату, потом отключают телефон, потом приходят новые хозяева и выносят мебель. Елизавета выжила – это было её главное достижение и главный навык: выживать там, где другие сдавались.
Скользнула взглядом по телу – профессионально, как раньше скользила по рукописям, выхватывая главное: куртка – дешёвая, цепь – средняя, наколка – мелкая сошка, не авторитет, не бригадир, пехота. Шестёрка. Расходный материал – его тут всегда хватало, особенно молодых, глупых, уверенных в собственной неуязвимости.
– Таганские, – бросила дворнику, не останавливаясь. – Или люберецкие. Шестёрка.
– Вам виднее, – Пётр Семёнович пожал плечами. За сорок лет он научился не спорить с теми, кто говорит уверенно, – обычно они оказывались правы. Или мертвы. Третьего не дано.
– «Единственный хороший индеец – мёртвый индеец», – усмехнулась Елизавета, поднимаясь по ступеням. – Только у нас не Дикий Запад – у нас Дикий Восток. Индейцев больше, ковбоев меньше, а шерифов нет вообще. Как говорил профессор Преображенский: разруха не в клозетах, а в головах. Вот и лежит – наглядное пособие. Голова на месте, дырка во лбу, а внутри – пусто. Впрочем, судя по цепи, там и раньше было негусто.
Дворник посмотрел ей вслед – женщина, которая цитирует вестерны над трупом в шесть утра – и не нашёлся, что ответить.
– Милицию вызывать? – крикнул он в спину.
Елизавета обернулась у двери – тяжёлой, дубовой, с латунной ручкой, которая стоила больше, чем дворник зарабатывал за месяц.
– Вызывайте. Только они раньше десяти не приедут – у них планёрка. А после планёрки – обед. А после обеда – совещание. А после совещания скажут, что уже темно и приедут завтра. Добро пожаловать в новую Россию.
Дверь закрылась. Пётр Семёнович докурил сигарету, посмотрел на труп, потом на дверь, потом снова на труп.
– Видал? – спросил он мёртвого. – Даже не поморщилась. Перешагнула и пошла. – Он вздохнул, достал из кармана мятую газету – «Московский комсомолец», первая полоса про реформы Гайдара, обещания лучшей жизни, цифры роста, которые никто не понимал и не верил. – Хоть какая-то польза от прессы.
Накрыл парню лицо газетой – не из уважения, не из жалости, просто чтобы глаза не смотрели в небо. Небо в декабре и так достаточно пустое, незачем добавлять ему мёртвых взглядов.
Московский конфликт
Кабинет Валеры на втором этаже – святая святых «Серебряного диска», место, где принимались решения, от которых зависели судьбы артистов, менеджеров и случайных прохожих, имевших неосторожность оказаться рядом.
Стол красного дерева – антикварный, из какого-то расформированного министерства, купленный за бутылку коньяка у завхоза, который не понимал, что продаёт, и это было прекрасно: в новой России побеждал тот, кто понимал цену вещей лучше, чем их бывшие владельцы. Шведские стеклопакеты – предмет особой гордости, потому что в девяносто втором стеклопакеты были маркером успеха, как раньше – партбилет. Вид на Москву-реку – мутную, усталую, несущую на своих волнах мусор, нефтяные пятна и отражения новой эпохи.
Сергей сидел в кресле для посетителей – не за столом, а напротив, как проситель на приёме. Когда он успел стать гостем в собственной компании? Кресло было хорошее – кожаное, итальянское, удобное, – но это было кресло для посетителей, и Сергей чувствовал разницу всем телом, как чувствуют фальшивую ноту люди с абсолютным слухом.
За столом сидел Валера. На своём месте. В своём кресле. В своём кабинете – потому что это был уже его кабинет, его стол, его компания, и Сергей только сейчас, глядя на партнёра через полированную поверхность красного дерева, начинал это понимать.
– Значит, дел для меня нет? – спросил он, и голос прозвучал глуше, чем хотелось, – потолки здесь были высокие, слова терялись, не долетая до собеседника.
Валера поправил манжету рубашки – жест, который Сергей видел сотни раз на переговорах с бандитами, чиновниками, артистами. Жест, означавший: сейчас я скажу то, что ты не хочешь слышать, но я скажу это красиво, и ты даже не сразу поймёшь, что тебя послали. Рубашка была Kenzo, белоснежная, с перламутровыми пуговицами – в Свердловске за такую рубашку убили бы не задумываясь, в Москве их продавали в бутиках, о существовании которых Сергей узнал только в этом году.
– Дела есть. – Валера отвёл глаза. Голос дружелюбный, профессиональный. – Можешь съездить на склад, проверить поставки. Или к Андрею заглянуть, помочь с отчётностью.
– На склад, – повторил Сергей. – Проверить поставки.
Слова повисли в воздухе, как дым от сигареты, которую некому было закурить – в новом офисе курить запрещалось, Валера сам установил это правило, и Сергей до сих пор не мог привыкнуть. В Свердловске курили везде – в кабинетах, в цехах, в больницах, в роддомах. Курили, потому что жизнь короткая, а удовольствий мало.
Дверь открылась без стука – так входят только те, кому можно, кому разрешено, кто знает своё место и уверен, что это место – высокое.
Елизавета вошла с подносом. Одна чашка кофе. Валере.
Она поставила чашку на стол перед Валерой, не взглянув на Сергея – не из хамства, не из презрения, а просто потому, что он для неё не существовал в этот момент. Есть начальник, есть кофе, есть работа. Всё остальное – помехи.
– Валерий Иванович, – сказала она, и голос у неё был деловой, чёткий, без единой лишней интонации, – звонили из Sony. Mister Hutchins wants to discuss the contract terms. He said it's urgent, they need our answer by Friday.
– Friday? – Валера нахмурился, но нахмурился красиво, озабоченно, как человек, у которого слишком много важных дел и слишком мало времени. – That's too soon. Tell him we need at least two weeks for the legal review.
– I'll call him back. Also, BMG sent a fax about the distribution rights.
Сергей наблюдал за ними – за Валерой, который отвечал по-английски так же легко, как дышал; на Елизавету, которая записывала что-то в блокнот; на чашку кофе, от которой поднимался пар. Слова летели мимо него – чужие, непонятные, холодные, как ветер с Невы в ноябре. Sony. Friday. Legal review. Distribution rights. Он понимал отдельные слова, но смысл ускользал, растворялся в воздухе, и Сергей вдруг почувствовал себя иностранцем в собственной компании.
Язык победителей. Язык, на котором он не умел говорить и уже, наверное, не научится – поздно, слишком поздно, мозги не те, жизнь не та, всё не то.
Елизавета вышла. Дверь закрылась – мягко, бесшумно, как всё в этом офисе.
Валера отпил кофе – неторопливо, со вкусом, как человек, который никуда не спешит, потому что всё важное уже здесь, в его руках.
– Так что насчёт склада? – спросил он по-русски, словно ничего не произошло, будто не было этих трёх минут, которые перевернули всё.
Сергей встал. Медленно, тяжело – словно на плечах лежал весь Уралмаш со всеми его цехами, станками и рабочими, которые уже не работали, потому что работать стало негде и не за что.
– Кофе, значит, только тебе носят?
– Что? – Валера поднял брови, и в этом удивлении была нотка искренности – он действительно не понимал, о чём речь. Или притворялся, что не понимает. В Москве притворяться учились раньше, чем ходить. – А, это… Лиза просто знает, что я без кофе не работаю. Хочешь – попроси, она сделает.
– Попроси, – повторил Сергей, и слово это легло на язык криво, как протез. – Я должен просить кофе. В своём офисе. У своей секретарши. Попроси.
– Нашей секретарши, – поправил Валера, и поправка эта была хуже пощёчины.
– Да? – Сергей подошёл к столу, опёрся ладонями на полированную поверхность, и руки оставили влажные следы – отпечатки Урала, отпечатки прошлого, отпечатки человека, которому здесь больше нет места. – А чего тогда она мне в глаза не смотрит? Чего по-английски при мне трещит? Думает, я не понимаю, что она делает?
Валера поставил чашку – аккуратно, точно в центр блюдца, ни капли не расплескав.
– Серёжа, ты всё усложняешь. Лиза просто…
– Просто знает, кто тут хозяин, – перебил Сергей, и перебивать Валеры он не перебивал уже лет пять, с тех пор как они стали партнёрами. – И я тоже теперь знаю.
Он пошёл к двери – тяжёлой, дубовой, с латунной ручкой, которая холодила ладонь, как рукопожатие человека, которому ты больше не нужен.
– Куда ты? – спросил Валера, и в голосе его мелькнула тень беспокойства, но Сергей уже не верил ни голосам, ни глазам, ни рукопожатиям.
– На склад. Проверять поставки. Как ты сказал.