Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга четвёртая (страница 1)
Валерий Положенцев
Шоу бизнес. Книга четвёртая
Пролог
В январе девяносто второго Советский Союз умер окончательно – не тихо, как уходят старики, во сне, под капельницей, в окружении равнодушных медсестёр и алчных наследников, – а громко, с грохотом, как падает чугунный памятник, когда ему подпиливают ноги: семьдесят лет стоял, пугал голубей и пионеров – и рухнул, придавив тех, кто не успел отбежать. А не успели почти все – двести восемьдесят миллионов человек, которые вдруг узнали, что всё, во что они верили, оказалось враньём, причём враньём не талантливым, не изящным, а казённым, топорным, на которое обидно было тратить жизнь.
Сбережения превратились в пыль – ту самую, которой посыпают голову на похоронах; профессии – в макулатуру; прошлое объявили преступлением, а будущее отменили за ненадобностью, потому что до будущего ещё надо дожить, а с этим в новой России были проблемы. Доллар подорожал в сорок раз, и оказалось, что зелёная бумажка с портретом мёртвого президента стоит дороже, чем живой профессор с тридцатилетним стажем. Профессор получал зарплату, на которую можно было купить две бутылки водки – хватало, чтобы напиться и забыть, кем ты был раньше. Инженер – три пачки сигарет, чтобы закурить с горя. Учитель – ничего, потому что зарплату задерживали на полгода, и дети в школах учились главному: в России обещания ничего не стоят, особенно государственные.
А кто-то в это время покупал «мерседесы», рестораны и людей – в России всегда есть кто-то, кому хорошо, когда всем плохо, и этот кто-то обычно сидит в кабинете с видом на Кремль.
Свобода наступила внезапно, как инфаркт, – раньше нельзя было ничего, теперь можно всё. Результат оказался тем же: ничего нет. Зато свободно. Свободно нечего есть, свободно негде жить, свободно не на что надеяться – но это уже детали, на которые новая власть предпочитала не обращать внимания, потому что была занята более важными делами: делила то, что ещё можно было поделить, пока народ не опомнился.
В мутной воде рыба ловится лучше – это знает каждый браконьер, а в девяносто втором браконьерами стала вся страна. Ловили все и всё: ваучеры, должности, заводы, нефтяные скважины, друг друга. Рыба сама выпрыгивала на берег от ужаса, и на берегу её уже ждали – кто с удочкой, кто с сетью, кто с монтировкой для особо несговорчивых.
Эта книга – о деньгах.
О больших деньгах, которые в России всегда пахнут – потом, кровью, страхом, предательством. Или не пахнут ничем, когда их столько, что принюхиваться некогда, да и незачем: на определённом уровне запах перестаёт иметь значение, потому что нюхать уже некому – все вокруг потеряли обоняние от собственной жадности.
О тех, кто деньги зарабатывал, и о тех, кто их отбирал, – о тонкой грани между первыми и вторыми, грани, которую в России переступают легко, не задумываясь, как порог кабака после третьей рюмки. Туда заходишь бизнесменом, обратно выходишь бандитом. Или наоборот. Или одновременно – в девяносто втором это называлось «диверсификация».
О партнёрстве – самом опасном виде человеческих отношений после брака, с той разницей, что из брака можно выйти живым. Партнёр видит тебя без маски – в момент слабости, страха, жадности. Сегодня вы делите прибыль пополам, завтра один делит, а второй смотрит. Послезавтра смотреть уже некому. В этой стране партнёр опаснее врага по простой причине: враг нападает в лицо, и к этому можно подготовиться; партнёр бьёт в спину, и при этом улыбается – не со злости, просто так выгоднее.
Шоу-бизнес в смутные времена – золотое дно для тех, кто умеет плавать в мутной воде.
Нет хлеба – дайте зрелищ; нет работы – дайте песен; нет будущего – продайте хотя бы иллюзию, что всё будет хорошо, что где-то есть красивая жизнь, что счастье возможно. За иллюзии люди платят щедрее, чем за хлеб, – хлеб насыщает желудок, иллюзия насыщает душу, а душа в России всегда голоднее желудка. Даже когда платить нечем – отдают последнее: деньги, время, надежду. Особенно надежду.
Двое это поняли раньше других.
Они прошли путь от свердловских подвалов до московских кабинетов, от кассетного пиратства в гаражах до собственного лейбла с офисом на Якиманке. Построили империю на песнях и амбициях, на чужих голосах и собственной наглости. Пережили бандитов – откупились; чекистов – договорились; конкурентов – пересидели; любовниц – разошлись. Думали – самое страшное позади, теперь только вперёд и вверх.
Ошибались.
Самое страшное всегда впереди, и в России это правило работает безотказнее швейцарских часов. Главный враг не снаружи – снаружи только декорации. Главный враг сидит напротив, за тем же столом переговоров, пьёт тот же коньяк, называет тебя другом и братом. Пока. В России дружба – это кредит, который рано или поздно придётся отдавать. Желательно – не кровью.
Одни меняются вместе со временем, другие – выбрасываются на обочину. Вторых обычно не жалеют – некогда, некому, незачем. Вторых хоронят.
Один из них менялся. Учил новые слова – «маркетинг», «франчайзинг», «менеджмент», «эксклюзив» – и слова эти ложились на язык непривычно, как икра после столовской каши, но он привыкал. Носил новую одежду – Kenzo, Brioni, Hugo Boss – и одежда эта сидела на нём всё лучше, словно тело перестраивалось под костюм, а не наоборот. Говорил на новом языке – с банкирами, чиновниками, западными партнёрами – и язык этот становился родным быстрее, чем он сам замечал.
Второй оставался прежним. Патефоном в эпоху компакт-дисков. Кремневым ружьём среди автоматов. Человеком из прошлого века, который отказывался признать, что век кончился. Патефоны в девяносто втором пылились на антресолях – не сломались, не забыты, но мир перестал слушать шипение иглы. Мир хотел чистого цифрового звука. А тем, кто цифру не понимал, – мир предлагал выход на пенсию. Или просто выход.
Это история о том, как умирает дружба – не сразу, не от удара, а медленно, незаметно, от тысячи мелких обид, которые копятся годами, как пыль на антресолях, пока однажды не обнаруживаешь, что дышать уже нечем.
Это история о деньгах, которые оказались дороже.
Девяносто второй год. Пристегните ремни – в России турбулентность не заканчивается никогда.
Москва
Москва. Большая Якиманка. Декабрь 1992 года. 6:47 утра.
Декабрь в Москве – месяц честный: темно, холодно, безнадёжно, и никто не притворяется, что будет иначе. Фонари горят через один – экономия электричества, – и в их жёлтом свете снег кажется грязным ещё до того, как упадёт на землю. Город просыпается медленно, нехотя, как человек с похмелья, которому надо идти на работу, хотя работа не платит уже третий месяц.
У парадного входа в офис «Серебряного диска» лежал труп.
Молодой парень – лет двадцать пять, не больше, возраст, когда ещё веришь в собственное бессмертие и чужие обещания. Спортивный костюм «Адидас» – поддельный, с Лужников, где три полоски рисовали от руки и продавали за четверть цены оригинала, – кривые швы выдавали подделку даже в темноте. Кожаная куртка «пилот», мечта каждого пацана из Люберец и Казани, – турецкий ширпотреб, который через год расползётся по швам, но парню это уже было неважно. Золотая цепь в палец толщиной – двести граммов презрения к смерти, которое в девяносто втором считалось хорошим тоном. На пальце наколка – не авторитет, но при делах, из тех, кого посылают вперёд, когда стреляют.
Глаза открыты, смотрят в декабрьское небо, словно пытаются разглядеть там что-то важное – Бога, справедливость, смысл. Во лбу аккуратная дырочка, почти незаметная на фоне всего остального. Один выстрел. Работа чистая, профессиональная – в девяносто втором киллеры уже научились экономить патроны, время и эмоции.
Дворник Пётр Семёнович стоял рядом, курил «Приму» до фильтра – привычка сорокалетней давности, которую не могла отбить ни перестройка, ни демократия, ни вся эта новая жизнь, от которой хотелось спрятаться за метлу и не высовываться. Шестьдесят три года, сорок из них на этой улице – при Брежневе мёл, при Андропове мёл, при Черненко мёл, при Горбачёве мёл, теперь вот при Ельцине. Генсеки менялись, мусор оставался. Только раньше мёл окурки и бумажки, а теперь – гильзы и шприцы.
При Брежневе трупов на Якиманке не было – не положено было, не по чину. При Горбачёве появились – гласность, перестройка, ускорение в том числе и демографическое, только в обратную сторону. При Ельцине Пётр Семёнович уже сбился со счёта, и это пугало его меньше, чем должно было, – к смерти здесь привыкаешь быстрее, чем к жизни.
– Третий за месяц, – сказал он мёртвому парню, потому что с мёртвыми разговаривать проще – не перебивают, не врут, не просят денег в долг. – Или четвёртый? – Затянулся, оценил цепь профессиональным взглядом человека, который сорок лет наблюдал за тем, как живут другие. – Граммов двести, не меньше. Не сняли. Значит, не гопота работала – деловые. У деловых свои понятия: забрать цепь – западло, могут неправильно понять. Убить – нормально, а цепь снять – нет. Логика девяносто второго года, её не объяснишь, её можно только принять. Или не принять – и лечь рядом.