Валерий Орлов – Легенды не умирают (страница 2)

Рос Валентин быстро и рос сильным. В еде недостатка не было даже в неурожайные годы – кузнец без работы не сидел, а Ханс был мастером. Герцог, собиравшийся на войну, рассылал заказы на латы и клинки и платил серебром высокой пробы. Воевал он часто, так что деньги у кузнецов водились. Вскоре Ханс женился вновь, на дочери старосты. Помогая отцу у горна, мальчик поглядывал на замок на взморье, мечтая, как возьмёт выкованный отцом меч и поступит на службу к дворянину.

Вышло почти так. Люди герцога явились в деревню поздней осенью, собрали всех мужчин, способных держать оружие. Постаревшего Ханса не тронули – кузнец был куда полезнее здесь, дома, чем на полях сражений с литовскими язычниками. Валентину дали копье с длинным древком, накидку черного цвета и побитый шлем с вмятиной на темечке. Так началась его военная служба. Ему было шестнадцать зим.

Отвоевав своё на востоке, возвращаться домой он не пожелал. Взяв заработанные талеры, купил сапоги, нагрудник и полудохлую лошадь. Копьё ему разрешили оставить, кистень и меч он раздобыл на поле боя. С таким снаряжением Валентин явился в Кёнигсберг, оплот Ордена. Приврав для красоты, он получил место в дружине.

Дальше – больше. Воевали часто: с язычниками, новгородцами, скандинавами. Охраняли города, ходили в Данциг, Любек, бывали в ветреных Нидерландах. Валентин сражался храбро, и гауптман это видел. Вот он – десятник, вот – сотник, а вот и командует ротой отборных вояк, ужинает в одном шатре с полковником и священником. Ему – за тридцать.

Но дальше – больше. Папа вновь собирает святое воинство. Тянутся вереницы путников, текут по дорогам отряды, собираются в портах корабли. Валентин Зеехафен, посланник герцога, вёл своих людей на юг, чтобы присоединиться к воинству в Ломбардии.

Много крови пролилось за морем, песок окрасился в алый, смрад от мёртвых дошёл, по слухам, до древних пирамид. Немецкий отряд шаг за шагом пробивался к Иерусалиму. Там, под сенью храма, безродного сына кузнеца новоявленный король посвятил в рыцари. Там епископ в пурпуре пожаловал ему герб и право на землю, где он пожелает.

Граф фон Зеехафен пожелал вернуться домой.

Это случилось весной.

Корабли пришли в Брест. Многие из старой ватаги остались на Святой Земле, потому домой возвращались единицы. Отдохнув, оставив франкам не один сундук с серебром – его меняли на вино, мясо и ласки женщин, – они двинулись на восток. Пошли лесом, наплевав на предостережения монахов и знахарок. Смеялись над суевериями, горделиво поднимали головы в шлемах, вытаптывая под копытами маки.

Никто не верил, что в лесах живут древние духи. Каждый знал, что одолеет любую ведьму, а нет – помогут товарищи. Так думал и Валентин фон Зеехафен.

Много лет прошло с битвы на лесной поляне у старого тракта. Много – и совсем мало. Это случилось весной. Воздух потемнел, стал тяжёлым, как в душный июльский вечер. Никто не вспомнит, с чего началось, да и вспоминать некому. Не помнит и Валентин. Лишь стоит перед глазами непроглядная чёрная вуаль леса, звенит сталь, ржут кони. А дальше – ничего.

– Слышал, они шептались о деревне на границе, госпожа, – бросает Валентин, отворачиваясь от зеркальной глади чёрных вод, – Пришли эти – придут и другие. Пока не зарос еще старый тракт…

На языке франков он говорит сносно, научился этому в походах, но она понимает любые языки. И говорит так, что суть ясна сразу, а вот отдельные слова её фраз разобрать нельзя. Валентину, впрочем, кажется, что она понимает его и без слов, видит мысли и душу насквозь.

Душу! Если что-то от неё еще осталось…

Сколько лет прошло?

– Ты прав, – соглашается Королева. Она кладёт подбородок на сжатую в кулак ладонь, садится удобнее на троне, принимая задумчивый вид. – Придётся тебе избавиться от этого селения, пока они не зачастили в мои земли. Отправляйся туда немедленно и убей их всех. Мужчин, женщин, детей и стариков. Всех до единого.

Они оба знают, что Аргетлин ничего не стоит зарастить тропы густым непроходимым подлеском или выстроить магический барьер, отделяющий деревню от леса. Но так не интересно.

Последний рыцарь склоняет голову в почтительном поклоне. Латы поддаются плохо и издают протяжный металлический скрип. Здесь, в тронном зале Королевы, природа вещей искажается; здесь ей подвластно даже само время, и многие загадки, над которыми учёные мужи трёх имперских столиц бьются днями и ночами, здесь разрешаются сами собой, будто играючи. Должно быть, обитатели комнат с чёрными от нагара потолками и хозяева старых фолиантов с пылью древности между страниц много отдали бы за один-единственный день, проведённый в замке Королевы, отдали бы самое ценное, что у них есть, – их жизни, – но в лесных чертогах им не оказаться, не открыть хранящиеся в чаще леса тайны и не записать новые открытия в книги из жёлтого пергамента. По крайней мере, при жизни.

Рыцарь отступает. Делает несколько шагов, лязгая стальными шпорами по каменному полу. В несколько мгновений достигает изящной резной арки и выходит прочь из зала, скрываясь с глаз Королевы. В тот же миг, оказавшись за пределами её прямого взгляда, Валентин поднимает руку и опускает забрало шлема на место, скрываясь от мира и пряча себя самого внутри собственных доспехов. Как диковинный южный зверь – черепаха – он закрывается в непроницаемом панцире, отрешаясь от мирского снаружи.

Но оно всё равно настигает.

Мрачной тенью рыцарь проходит по коридорам и галереям причудливого замка, лязгая стальными сочленениями в ночной тиши. Дорога всякий раз иная, но он точно знает, где нужно спуститься на ярус ниже и в какой коридор уйти, чтобы выбраться наружу. Если Королева пожелает, он останется здесь навсегда. Иногда он встречает иные заблудшие души в замковых галереях и высоких сводчатых залах: неприкаянные, они бродят по прямым, как стрела, коридорам и извилистым переходам от одного крыла к другому, бредут по каменным и деревянным полам в тщетной надежде выбраться наружу, бессмысленно и упрямо шагают сквозь залы, утратив рассудок и собственное «я».

Они такие же, как он сам. Мертвецы, навеки застрявшие в чертогах Королевы. Когда-нибудь, когда ей захочется поиграть с кем-то другим, Валентин тоже уйдёт в бесконечное странствие по замковым галереям. Но сейчас у него есть иная задача.

Рыцарь проходит под высокой, украшенной древесными корнями и сучьями аркой и спускается по вырезанным в скальной породе ступеням. Несколько мгновений смотрит в непроглядную тьму ночной чащи и тихо, почти неслышно, свистит сквозь опущенное забрало.

Ида всегда слышит его. Где бы ни находилась: у ровного низкого берега зачарованного пруда, под сенью старых лип на римском тракте, в глухой чаще к западу от замка Королевы. Почуяв зов Валентина, мощная вороная кобыла поднимает голову и немедленно идёт навстречу, вытаптывая мелких лесных обитателей своими копытами и выдыхая белый пар из широких ноздрей.

– Ида, – тихо произносит рыцарь, положив руку в перчатке на поводья лошади, – Она хочет, чтобы мы с тобой навестили мир живых.

Кобыла ржёт и нетерпеливо переступает стройными ногами.

У деревянной часовни на взгорье молодой священник беседует с двумя рыцарями в полированных до блеска доспехах. Имперские военачальники прибыли в деревню ранним утром и собираются продолжить свой путь на следующий день; они направляются на восток, в Ахен, и времени у них не слишком много. Германский король ожидает вестей из западной Франкии, а вести они несут хорошие. И потому спешат, торопятся предстать перед престолом как можно скорее. Спешат так сильно, что готовы пренебречь россказнями стариков и предупреждениями священника о зачарованном лесе.

– Поверните к югу и обойдите чащу стороной, – призывает их молодой служитель Церкви, – Мы не ходим по старому тракту. Прошлой весной четверо ганзейских купцов зашли в лес и сгинули навсегда, и случаев таких – десятки. Это нехорошее место.

Имперские рыцари улыбаются и окидывают взглядом чернолесье. Вид от часовни открывается великолепный – вся деревня как на ладони, видно все дома, и кажутся они отсюда игрушечными. Видно водяную мельницу на ленивой голубой реке, что извилисто тянется через долину. Видно хорошо выстроенный мост и обширные поля на границе чащи. И видно, конечно, уходящий за горизонт лес.

– Посмотрите, святой отец, – произносит один из имперцев, рукой указав на тянущийся в чащу тракт, – Кто-то едет из вашего зачарованного леса.

– Бесстрашный шевалье, который тоже не боится сказок, – смеётся его друг, – Вот кого мы расспросим о тайной тропе сквозь чёрный лес.

Священник молчит, глядя на чёрный силуэт на границе владений Королевы.

Валентин ведёт Иду медленно, разглядывая каждый двор и свысока глядя на крестьян, которые спешат поклониться и скрыться с глаз долой. Гербов на чёрном рыцаре нет, и доспехи его странные, точно пролежали десяток лет на дне реки, но всё-таки стройная вороная кобыла, осанка безвестного рыцаря и притороченный к седлу двуручный меч вызывают почтение. Эти люди привыкли кланяться. Привыкли бояться.

Ида несёт своего седока вверх по склону, мерно шагает по извилистой тропе и быстро достигает часовни на самой вершине. Валентин останавливает кобылу возле церковной ограды, у кладбища, и спешивается. В два движения вынимает длинный широкий клинок; тот тускло сверкает в свете полуденного солнца.