Валерий Орлов – Легенды не умирают (страница 1)
Александра Лазан, Валерий Орлов
Легенды не умирают
Eternity Beyond Forever
Тьма осязаема. Она льнёт к голым стволам деревьев в глубине дремучего леса, свивает из теней узорчатые листья на ветвях, кутает в безопасность зверей, улёгшихся на ночлег. Всех, кроме тех, кому суждено этой ночью стать добычей бесшумной совы, чья вотчина – тьма, в той же мере, что и у Фейрийской Королевы. Тьма прячет тропинки в густом подлеске, укрывает топкие болота, утягивающие в чёрное зазеркалье всякого, кто коснётся поверхности – зверя, птицу или человека. Тьма ткёт из своих нитей плащ Последнего Рыцаря, неощутимо касается его лица под забралом шлема, покрытого наростами и мхом, как и прочие латы, что в мире людей давно должны были истлеть. Как, впрочем, и сам рыцарь.
В самом сердце Чернолесья, где деревья сплетаются в гигантскую живую арку, стоит дворец из лунного стекла, не имеющий формы. Его стены подобны то лунному свету, то непроглядному обсидиану. Порой на них проступают узоры: то листья, то дикие звери, то лица поверженных врагов Королевы, то вспыхивающие золотом эльфийские письмена, которые не разобрать смертному. Даже если он давно мёртв.
Дворец существует в нескольких измерениях. Если обойти его вокруг, он покажется не толще дубового листа, но, ступив в распахнутые ворота, можно навеки потеряться в бесчисленных коридорах и переходах. Они постоянно меняют очертания и пребывают в нескольких временах сразу. Порой войдёшь в комнату – и окажешься во вчерашнем дне. А порой коридор за спиной просто исчезает, отрезая путь назад.
Дворец подстраивается под Королеву: чем больше она теряет интерес к миру, тем больше он забывает, как выглядеть «нормально». Он кажется живым – вздыхает, и, коснувшись стен, можно услышать голоса. В отражениях стёкол мелькают картины прошлого, образы несбывшегося или ещё не случившегося.
Не мало случайных путников, рыцарей, менестрелей, блуждает по лабиринту коридоров веками, в поисках выхода, забывшие кто они и куда шли. Беспокойные и измученные могут они надеяться лишь на одну награду – порой по ночам Королева поёт. Голос её разливается точно ледяной горный ручей, безмерно холодный, бесконечно прекрасный. Песни её подобны свету звёзд, что испокон веков были лучшим её украшением, чистые, далёкие. Одинокие.
При дворе Королевы нет других фейри. Она наводнила дворец химерами, созданными из чистого воображения или из плоти забредших скитальцев. Здесь легко встретить кукол из веток в человеческий рост, тени с немигающими глазами, рыцаря в грязных ржавых доспехах – он сидит за столом, ломящимся от яств, и ест, не чувствуя насыщения. Он – прошлая игрушка Королевы, к которой та, впрочем, не до конца утратила интерес. Здесь обретается седовласый поэт, явившийся сюда юношей, он забыл все слова; девушка с крыльями вместо рук, заколдованная в наказание за попытку сбежать. И Последний Рыцарь. Он был "Последним" не потому, что других рыцарей в смертном мире не осталось, а потому что пополнил её коллекцию последним.
Во дворце час идёт за год во внешнем мире, и его обитателям, не чувствующим времени, никогда не узнать, сколько веков они провели в его стенах.
Последний Рыцарь – не то граф, не то барон, умерший много лет назад под сенью старинных лип. Королева, соткавшая из страхов самих рыцарей их злейших врагов – бронзовокожих, жестоких, в лёгких латах на резвых конях, – наблюдала за битвой издалека. Смотрела, как отчаянно люди сражались против химер, как гибли один за другим. Их вера питала её.
Изначально её сила, как и у всех фейри Грёзы, зиждилась на светлой вере смертных – той самой, что питала её в Ирландии у озера Линдоу-Мосс, где она обитала прежде. Всё изменила встреча с братом-близнецом, явившим ей иную природу магии. Он, черпавший силу из страха и разрушения, осквернил её прежнее пристанище, заставив искать новый источник силы. Именно это и привело её в глухие леса Европы, которым суждено было стать прообразом дремучих и злых лесов из будущих сказок – легенд, которые она сама же и вдохновит. Здесь, в новых землях, она открыла для себя простую истину: хотя гламор, сотканный из страха и скверны, не столь ярок и чист, как сила веры, его скудное качество с лихвой можно восполнить количеством.
Её истинный титул – не Королева Фейри. Такое имя дали ей смертные из чернолесских деревень, слагающие легенды. Настоящее её имя – Аргетлин Балор, и она – последняя правительница Дома Осени, одного из четырёх Великих Домов Фейри Неблагого Двора.
Её род был могуществен, пока её брат-близнец и противоположность, Аргетлам, не впустил в их домен тёмные силы Кошмаров. Его предательство привело к падению: домен был осквернён, а род почти полностью уничтожен. Саму Аргетлин враги не тронули – её жизнь была неразрывно связана с жизнью брата, и его гибель стала бы неизбежной расплатой. В итоге Аргетлам был изгнан из Грёзы, а она, как единственная уцелевшая, осталась править пеплом былого величия.
Сто лет она потратила на то, чтобы восстановить могущество своего имени, проявив несгибаемую стойкость отца, Алиньяда, и дальновидность матери, Мадбеаты. Она заставила весь Неблагой Двор помнить, чья она дочь и чья сестра. Если её брат, бывший воплощением Света, смог сотворить невообразимое зло, то на что способна она, истинная Тьма?
Добившись власти, Аргетлин отправилась в мир смертных. Официальной причиной для двора были поиски новых источников гламора для подпитки восстановленного домена. Истинная же цель заключалась в поисках изгнанного брата. В Ирландии её первая попытка провалилась – она не знала повадок людей, а встреча с братом вместо того, чтобы сблизить их вскрыла старые раны. Тогда в землях франков она избрала иной путь: подчинила себе огромный лесной край, накрыла его пологом чар и принялась вытягивать из него силу, черпая гламор из страхов местных жителей.
И теперь, уже как «Королева Фейри», она правит своими новыми владениями, наводя суеверный ужас, внушая фантазии, раздавая милости и разбивая мечты. Всё это – лишь чтобы посмотреть, что из этого выйдет, и продолжить свои поиски.
Её трон в просторной зале, слегка напоминающей тронную в Замке Дома Осени, сделан из метеоритного железа – словно в насмешку над слабостью фейри, коей лишены она и её брат из-за крови фоморов в жилах. Это впечатляет всякого фейри, посетившего её владения. Восседая на троне, Аргетлин сверху вниз взирает на своего последнего питомца. Чёрные волосы, отливающие лунным серебром, спадают на её плечи, обрамляя лицо с чертами, столь же прекрасными, сколь и безжизненными. Когда-то у него было имя. И жизнь. Он погиб в бою, но нечто в нём заинтересовало фейри, и она воскресила его. Вернула, чтобы он служил ей целую вечность за пределами «навсегда». Но не даровала обратно ни жизни, ни имени.
Он поднимает руку в латной перчатке, касается забрала помятого в сражениях шлема. Усталый металл поддаётся туго, со скрипом. Кузнец, сковавший его, потрудился на славу, но всякой вещи приходит конец. Забрало скрипит, медленно ползёт вверх. Столько лет прошло…
Ей не нравится, когда он закрывает лицо. Ему же не нравится видеть себя в отражениях зеркал, на глади пруда, в каплях росы на листьях, в влажном воздухе лесных низин. Кусок старого металла – последний оплот, удерживающий его в подобии равновесия, заставляющий верить, что ещё есть силы сопротивляться.
В гладко-чёрных стенах залы отражается силуэт в доспехах. Света почти нет, лишь мерцают таинственные огни, гаснущие при приближении. В их голубоватом, неверном свете нельзя разглядеть подробности, но она видит всё, даже в полной тьме. Она увидит его лицо и сквозь забрало, и эта просьба – не просьба, а приказ – лишь часть её извечных прихотей, что становятся для мужчины священными обетами. Нет, не обетами – от обетов можно отступить. От её воли скрыться нельзя.
– Я убил пришельцев и сбросил тела в расщелину, – говорит рыцарь, поглаживая притороченную к поясу булаву. – Их было четверо. Они не верили в старые сказки.
Когда-то он и сам был таким пришельцем. Много лет назад. Иногда ему казалось, что это случилось прошлой весной, иногда – будто минуло не одно столетие. Сложно вести счёт времени в месте, которое ему неподвластно.
Но это случилось весной.
Корабль с латинским парусом пришёл в Брест апрельским днём. Путешествие по суровому заливу осталось позади, мелкой рябью забвения покрылось плавание по Средиземному морю, совсем забылись тяготы сражений на Святой Земле. Воспоминания заносило песком, который накрывала океанская зыбь. Зарастали раны, покрывались солёной коркой чувства, умирали последние раненые, уходили от лихорадки неприспособленные.
Валентин фон Зеехафен, новоявленный граф, заслуживший земли и титул кровью, к тяготам был приспособлен. Казалось, он был для них рождён. Сражаясь в отряде герцога, он проливал кровь и словно продлевал жизнь за счёт жизней других. Впрочем, началось это задолго до службы.
Первой жертвой стала его мать. Мария, дочь мельника и молодая жена деревенского кузнеца, умерла за мгновение до рождения первенца. Мальчик вышел на свет из бездыханного тела и закричал, почувствовав холодные руки повитухи. Ханс, дородный кузнец с кулаками размером с хлебный каравай, лишь плюнул на землю и махнул рукой.