Валерий Орлов – Легенды не умирают (страница 3)

– Кто вы, сир? – спрашивает один из имперцев, положив руку на булаву у пояса, – Какого герба и из каких земель?

Рыцарь не отвечает. Лязгая металлом старых доспехов, он идёт навстречу военачальникам, положив меч на плечо плашмя.

– На ваших латах нет ни лилии, ни подковы, – добавляет второй, – И лицо скрыто шлемом. Кто-то может посчитать вас душегубом. Как ваше имя, сир?

– Валентин, – глухим, утробным голосом из-под забрала отвечает Последний Рыцарь, – Валентин фон Зеехафен.

Первым умирает священник. Клинок разит так быстро, что за ним невозможно уследить взглядом, и святой отец падает навзничь, не успев даже понять, что именно его убило. Имперцы бранятся и выхватывают свои мечи. Их двое, и воины они искусные, но ни один мастер меча и ни один составитель фехтбухов не сравнится в искусстве поединка с Чёрным Рыцарем, который прошёл так много и ведом к тому же волей Королевы из замка посреди зачарованной чащи. Ему не страшны раны, не ведома жалость, нет в его руках ни слабости, неподвластны они усталости. И в чёрных латах, которые пусть и выглядят старыми, нет ни единой щели, ни одного слабого места.

Сталь звенит о сталь. Бой длится недолго.

Свистнув Иде, Валентин фон Зеехафен возвращает свой исполинский меч на седло. Для расправы над крестьянами благородное оружие не нужно. Достаточно будет и простой булавы.

Солнце клонится к закату и красными своими лучами освещает тлеющие ещё угли на месте деревушки подле владений Королевы. Рыцарь едет по старому римскому тракту и входит под сень старинных деревьев, оставляя позади себя кровь, огонь и разрушения. Угли потушит собирающийся к ночи дождь, а тела крестьян растащат дикие звери. Валентин не стал собирать их в одном месте, оставив каждого там, где его настигла смерть.

Они сопротивлялись. Пытались сопротивляться. С вилами, топорами, молотами и годендагами встали на защиту своих жён, дочерей и матерей. Каждый мужчина, могущий держать в руках оружие, старался задеть Чёрного Рыцаря и поразить его, но ни один не достиг успеха.

Они все мертвы. Все.

За исключением одной только девчушки, пигалицы лет десяти, которая расширившимися от страха голубыми глазами посмотрела на Валентина и словно заглянула внутрь, под забрало, а потом рванула прочь.

– Я бы не догнал её, слышишь? – говорит рыцарь, обращаясь к кобыле, – Даже с тобой. Она убежала в заросли дрока и скрылась на другой стороне реки. Волки ею займутся…

Ида оборачивается и косится на седока левым глазом, дёрнув ушами в знак не то согласия, не то напротив – хотела сказать, что уж вместе-то они бы настигли и маленькую беглянку.

– До ближайшего поселения два дня пути, а с её короткими ножками – все четыре. Скорее уж её и правда волки сожрут, – рассуждает Валентин, убеждая самого себя в собственной правоте, – Что ты молчишь? Не веришь мне? Ну, молчи, молчи… только Ей ничего не говори.

Кобыла резко поднимает голову и опускает её обратно, точно заверяя своего хозяина в верности. И оба они – и Валентин, и Ида – знают, что Королеве и говорить ничего не нужно. Без слов она всё поймёт, увидит в одних только мыслях, пронзит взглядом насквозь не только тело, но и душу, узнав все тайные и самые скрытные помыслы внутри всякого живого существа.

– Что Она мне сделает? – спрашивает Валентин, проезжая место своей гибели в далёком прошлом, – Убьёт меня? Пускай…

Смех из-под забрала звучит глухо, будто смеётся кто-то на дне глубокого колодца. Мёртвые руки в перчатках крепко держат поводья.

Добравшись до замка, Валентин спешивается и отпускает Иду прочь. Рыцарь знает, что она любит пастись на крохотной лужайке возле зачарованного пруда и почти всё время проводит там, не признавая замковой конюшни. Тоже своевольная. Как и сам Валентин прежде.

Вышагивая по ступеням, мужчина наматывает вокруг руки чётки сельского священника с резным крестом – доказательство того, что деревни больше нет. Внутрь он не заходит.

И не зайдёт, пока она не позовёт его. Или не заставит. Так было заведено.

Legends Never Die

Королева тоже ждёт. Она не зовёт рыцаря войти в замок, хотя знает, что он вернулся и стоит у арки из переплетающихся ветвей древних деревьев. Здешние растения, напитанные магией со времени создания мира, удерживают её своими корнями, как землю, но против воли фейри из Великого Дома им не устоять. Аргетлин вытягивает гламор из необычайно плодородного фригольда, который ей попался в землях франков. Деревья, постепенно лишавшиеся подпитки, со временем приобретают всё более зловещий вид, скручивая ветви, горбясь, растрескивая кору. Создают окружение, контрастирующее с обликом сказочно прекрасной Королевы, обитающей в призрачном дворце. Аргетлин видит в этом свою красоту, в гармонии, в границе, которую она удерживает, где уродство почти что касается великолепия. Ей нравится жить в Чернолесье, в отдалении от шумного двора и назойливых придворных и посланников из других домов; здесь тихо и можно принимать решения, не оглядываясь ни на кого. Во многом слава Аргетлин Балор шла впереди неё, опираясь в основном на деяния Аргетлама, бывшего её отражением. Ей даже почти не приходилось совершать ужасных поступков в то время, когда она отстаивала свой титул и своё положение в Грёзе; достаточно было того, что все знали – она может их совершить. Она никогда не была жестокой и не стремилась к власти, слишком была увлечена братом и сглаживанием назревающих конфликтов внутри Дома.

Возможно, Аргетлин самой себе хотела доказать, что она не такая, как брат, и ей не пристало идти по его следам. Она не убивала ради достижения целей, не сеяла несчастья, точно фермеры пшеницу. Хотела доказать, что Кошмары, воскресившие близнецов после её удара кинжалом в сердце Аргетлама, не запятнали её, не коснулись её духа, не изменили.

Она зря беспокоилась: как можно запятнать то, что само по себе тёмное?

Правила игры изменились после встречи её с Аргетламом в смертном мире. Злу добром противостоять бесполезно; зло может одолеть только большее зло.

Восемь раз поднимается и опускается тусклое, едва доходящее сквозь густую листву солнце, прежде чем Аргетлин вспоминает о своём подопечном. О рыцаре, что не в точности исполнил её приказ и заслужил наказание. Королева собирается призвать его к ответу, но один из слуг – кукла из сухих веток – приносит ей письмо, переданное ей лично в руки из-за завесы. Письмо с белой печатью Дома Зимы. Она хмурится.

Рыцарь ещё пять дней ожидает свою Королеву, неподвижно стоя у ворот, как истукан. На шестой день идёт дождь, разумеется, волею Аргетлин. Капли барабанят по металлическому шлему рыцаря, изводя его нервы, суля ещё большую ржавчину на сочленениях его лат.

– Идём, – велит Королева, появляясь в арке ворот, ведущих из дворца. В отличие от рыцаря, её холодный дождь не касается своими пальцами-каплями. Сапоги из тонкой мягкой кожи не оставляют следов, не ломают хрупких высохших листочков прошлых лет, ковром из которых устелена земля в лесу. Серебряный подол её изысканного платья не сдвигает их и на йоту, хотя и тянется по ним.

Грузные шаги рыцаря за ней – оглушительны. Она ведёт его к маленькому чистому озеру с покатыми берегами, заросшими по краям осокой и камышом. Аргетлин ступает в воду; платье быстро намокает и липнет к ногам, но она не обращает внимания, пока не заходит по пояс. Не оборачивается, зная, что молчаливый страж последует за ней, хотя что могло быть хуже для закованного в сталь рыцаря, чем войти в воду. Когда смертный становится рядом с ней, Королева Фейри взмахивает рукой, стряхивая с длинных пальцев сверкающие искорки гламора, и поверхность воды в миг становится гладкой и зеркальной, не реагируя больше мелкими кругами на падавшие в неё с небес капли.

– Думаешь, ты спас её? Девчонку из деревни? – спрашивает Аргетлин, кладя обе раскрытые ладони на воду, на которой сначала туманное и неясное, но затем всё более чёткое проявляется видение белокурой девочки лет десяти, что бредёт по лесной дороге под дождём. Грязные пряди волос липнут к лицу, глаза раскрасневшиеся и распухшие от слёз, руки обнимают живот, в котором уже несколько дней не было еды.

– Думаешь, спас? – повторяет Аргетлин тем же спокойным голосом, в котором рыцарю явственно чувствовался нажим.

Что в самом деле она может с ним сделать? Убить? Так он уже мёртв. Заточить? Так он уже в заточении. Что ещё осталось в её арсенале?

– Я бы не догнал её, – тихо говорит рыцарь из-под опущенного забрала. – Оставил на расправу волкам.

Бровь Аргетлин вопросительно изгибается, безмолвно спрашивая: да неужели?

– Ты мог подарить ей быструю и чистую смерть, но вместо этого оставил на растерзание волкам. Это было бы похвальное решение, если бы оно привело к исполнению, вот только волки на неё не позарились. – Госпожа продолжает говорить, а картины из жизни девочки показываются на глади озера во всей своей омерзительной красе. – Дни и недели блуждала она по дорогам голодная и замёрзшая, собирая со стылой зимней земли хвойные иглы и опавшие листья, чтобы не сдохнуть. В деревне, куда она пришла, никому не нужен был лишний рот, учитывая Чёрную Смерть, что всё ещё бродила по странам смертных, и плохие урожаи прошлых лет; ей пришлось драться с дворовыми псами за объедки, отбирать у тощих свиней варево, которое только могли наскрести бедные крестьяне, и так от деревни к деревне. Нигде ей не было ни покоя, ни сытости, ни тепла; летом кое-как перебивалась в лесах, полях и огородах, но зимы к ней суровы. То в монастыре заночует, то в чьём-то хлеву, то в канаве. – Девочка в водном отражении повзрослела; она могла бы быть привлекательной, если бы не тяготы жизни, на которые её обрёк рыцарь своим благородством. Время в мире бежит куда быстрее, чем в Лесном Царстве. – А затем в поиске лучшей жизни она добралась до города, в котором уже не было возможности умыкнуть морковку с грядки или яйцо из курятника. Отчаяние и голод принудили её торговать собой ради краюхи хлеба, и каждый день похож на предыдущий: голодный, болезненный, отвратительный. Но даже во снах ей не сбежать от тягостной её судьбы, ведь во снах её – ты, чудовище, который уничтожил деревню, который булавой размозжил голову её матери у неё на глазах; твой образ преследует её до сих пор, хотя там минуло уже восемь лет.