Валерий Морозов – Царский империал (страница 9)
– Есть кто живой? – Постучал он носком сапога по влажным доскам. Всхлипывания затихли. Тогда он рванул ручку на себя. – Кто тут, отзовись!
Навстречу ему, полусогнувшись под притолокой и отирая слёзы, вышла совсем юная девушка, явно цыганской наружности, и тут же упала на колени. Сложив грязные ладони перед собой, надрывно и умоляюще просила отца:
– Дядька, миленький, спаси Христа ради! Меня хозяйка погнала с квартиры. Я здесь ночевала, околела совсем. Что хочешь буду работать у тебя. Полы мыть, огород копать, детей нянчить. Помру ведь здесь… Возьми-и…
Вот так появилась у нас в дому изгнанная из табора несостоявшаяся невеста Гожо Ворончаки Рузанна Джелакаева. А из милостиво приютившей её семьи красавицу турнули, как выяснилось позже, за мелкое воровство. Такое вот сокровище пригрел наш отец, не просчитав, понятно, последствий. Девка красивая, не отнять. А что до остального…
Баба Настя тут же, не говоря ни слова зятю на его беззаконие, скрутила в узел наши детские вещички и увела весь молодой выводок к себе в избу. Перечить очарованному «холостяку» было бесполезно. Разве потом, с безопасного, как говорится, расстояния, она высказала ему всё, что думала об этом мезальянсе. Было много справедливых укоров, которые пришлось проглотить отцу от тёщи.
Тем более что и недели не прошло, как «домработница» покинула комнату покойного Василия и навострилась ночевать на половине владельца. Тем самым поменяв свой статус с няньки и поломойки на гражданскую жену. «Молодые» жили на скудные разовые подработки хозяина, периодически, однако, не отказывая себе в шумных возлияниях. В такие вечера девушка на весь околоток демонстрировала свои вокальные умения.
– Вот ведь беспутная девка, а какой чудный голос даден Господом, – говорили Самсонихе соседки. – Что за прелесть эта «Невечерняя». Ей бы в Москву, в театр цыганский, а она тут, в Камышине, ошивается.
– Почему-то больше распевает под «Стаканчики гранёные упали со стола…» – парирует баба Настя. – Сами увидите, ничем хорошим это у них не кончится. Недаром говорят:
Через какое-то время у Рузанны стал заметен выступающий животик, и отец полыхнул юношеским румянцем в ожидании младенчика. Наивно полагая, что его рождение надёжно скрепит этот непрочный союз с молодой и бедовой цыганкой. Но когда, под самый Новый 1945 год, «девушку» срочно увезли со схватками в родильный дом, а вернули уже с новорождённой девочкой, он оторопел в недоумении.
Баба Настя не без удовольствия оглушила дорогого зятя прописной истиной о том, что беременности в четыре с небольшим месяца, закончившейся рождением полноценного ребёнка, в природе не бывает! По крайней мере, о подобном нигде, даже в насквозь мифологическом цыганском эпосе, никак не упомянуто.
Стало быть, искусно скрываемая цыганскими юбками беременность натурально является плодом печально известных отношений новоиспечённой мамаши с одиозным плясуном Лексой Ланчай!
За что оба и были наказаны изгнанием из табора.
Однако из больницы Рузанна прибыла ровно как к себе домой и на правах хозяйки, поведением своим демонстрируя чуть ли не законное право и на жильё, и на самого владельца этого жилья!
Девочку назвали Медея. Родилась она ровно 31 декабря 1944 года. Нам показали её. Миниатюрный ангелочек, нарисованный чёрным грифелем с двумя ярко-голубыми прочерками в районе глаз.
– Как теперь с ними быть, – потерянно бормотал новоиспечённый опекун, теребя бороду, – ведь не выгонишь! Что люди скажут?
Баба Настя чуть ли не ходила по воде от высокомерия:
– Раньше надо было думать пустой своей башкой! Ещё милиция вот доберётся до тебя за сожительство с малолеткой. От красы небесной распустил сопли-то, теперь вот наматывай их на кулак и локоть кусай! С лица-то воды не пить, а борода уму не замена!
От мамы наконец-то пришла первая весточка с номерным обратным адресом. Она, бедная, успокаивала нас, что у неё всё хорошо, работает на линии, шьёт трёхпалые рукавицы нашим бойцам на фронт и считает дни до нашей встречи. Отдельно каждому прописала по несколько тёплых слов. Отец прочитал письмо вслух, доведя детей и бабушку до слёз, и оставил конверт у себя. После войны он соберётся поехать по этому странному номерному адресу, чем вгонит всех нас в долги и страшную нужду.
В сентябре Леночка пошла в первый класс в горестном одиночестве – не было рядом любимого брата Лёни. Мы с ней учились в разных сменах, да и жили по разным домам: я – в комнатушке дядьки Василия, Лена с бабой Настей в родовой избе. Грустно и однообразно дни сменялись неделями…
Единственным ярким и несказанно радостным явлением в наших серых буднях, явилась долгожданная Победа! Люди смеялись и плакали, встречая родных, возвращающихся воинов. Радовались за счастливчиков даже те, кто потерял своих близких в эти страшные годы. Ещё долго всеохватное ликование владело земляками, но весна подстёгивала, а запущенное хозяйство требовало незамедлительного приложения сильных мужских рук.
Постепенно жизнь нашей семьи обрела какую-никакую остойчивость. Отец днями был занят хозяйственными делами при средней школе. На завхозе много ответственности – отопление, ремонт инвентаря и самого здания, уборка территории, уход за школьным садом и закреплённым за учениками огородным наделом. Вся надежда на школьников. Зачастую сомнительная и не всегда себя оправдывающая.
Усталый и удручённый, хозяин неохотно (как казалось) возвращался домой к своей… Семье? Подопечным? Приёмышам? Квартирантам?
Странная эта ячейка общества занимала большую половину дома. Я же, срезав замок, обосновался через перегородку, в комнате покойного дядьки Василия. Такая позиция давала мне возможность примечать и осмысливать разные события чужой жизни, не вмешиваясь однако в сам процесс.
Рузанна, вне всякого сомнения, взяла над отцом безраздельную власть. От некогда громогласного и решительного фронтовика Ивана Рукавишникова осталось безвольное и покорное существо мужского пола, вызывающее даже у непосвящённых чувство сожаления и разочарования. По догадкам, ему и в супружеском-то ложе было отказано. Ночевал на кухне. Я жалел отца, но помочь ему чем-либо, кроме скрытого сочувствия, возможности не имел.
Скандалы за стеной вспыхивали всё чаще, и мне под сердце даже закралось предположение, что вот от жизни такой отец не надумал бы уехать куда-нибудь без оглядки или не совершил чего пострашней. Перспектива остаться наедине с этой цыганской фурией не сулила ничего хорошего. Из отрывочных наблюдений картина складывалась неприглядная.
Рузанна открытым текстом объявляла отцу, что никогда не любила его, а притворялась, и обманывала с беременностью в надежде на крышу над головой и еду. Ну да, просчиталась, но жить будет и дальше, пока не добьётся встречи с любимым Лексой, и уедет с ним, как только их общая дочка чуть подрастёт. Сделать с ней Иван ничего не сможет, понимая, какая статья ему грозит, если её заявление попадёт в руки органов. Свидетелей достаточно.
Заветный и желанный Лекса на горизонте так и не объявлялся, чем время от времени приводил оставленную подругу просто в бешенство. А уж сорвать своё зло ей было на ком! И больше всего бунтовало моё сердце, когда этот шквал ругани и тумаков обрушивался на девочку. В запале мать кричала:
– Кало, это ты во всём виновата! Ты главная причина моих несчастий! Забеременев тобой, я лишилась семьи, табора, любимого! Меня выгнали с позором и чуть наголо не остригли! С твоим появлением счастье оставило меня! И с каждым днём надежда на свадьбу удаляется в неизвестность. Что мне остаётся? Куковать тут с тобой и с этим больным стариком весь оставшийся век? Ну уж нет, не на ту вы нарвались. Брошу вас к чёртовой матери и пойду искать свою цыганскую долю!
Странно, но я не слышал, чтобы Дея в ответ на нападки Рузанны плакала. Больше того, она всё заметнее отдалялась от матери и даже неприкрыто чуралась общения с ней, стараясь не замечать её истеричного поведения, насколько это у малышки получалось. Но говорить о какой-то нормальной любви между мамой и дочкой тут не приходилось совсем.
А однажды случилось непредвиденное.
В Камышине объявилась старая таборная гадалка Ша-нита, бабушка Лексы Ланчай. Кровное родство с правнучкой Медеей неведомым образом подвигло её на это нелёгкое путешествие. Она остановилась у кого-то из знакомых старух, а наутро появилась у нас в дому.
На тот час я, Леночка и Дея ютились в избе у бабы Насти и пили чай. Поочерёдно с сестрой у нас получалось брать малышку с собой, лишний раз уводя её от непредсказуемых выходок матери. Лена, тоскуя по братишке, просто прикипела к трёхгодовалой девочке и довольно часто проводила с ней свободное время, чем только потрафляла Рузанне и её бездумному времяпрепровождению.
Мы не сразу и опамятовались, что за цыганки отпирают нашу калитку и заходят во двор. Бабушка вышла им навстречу. Прищурившись, узнала ненавистную разлучницу Рузанну и неприветливо спросила:
– Это ещё что за новости! Зачем явились?
Вперёд выдвинулась старая Шанита.
Несмотря на преклонные годы, старуха ещё вполне сохраняла горделивую осанку. Крупная фигура гадалки, обёрнутая выцветшими юбками, смотрелась и величественно, и комично одновременно.