Валерий Морозов – Царский империал (страница 11)
Миновало лето. Потом пролетело заветное число 22.08.1949 г. – день окончания срока маминого заключения. От неё в последнее время никаких известий так и не было. Следом поспешно отгорел и сам август, уступив место грустному дождливому сентябрю. Мы с сестрой, известным порядком, наладились в школу. Лене предписано в пятый класс, мне – в девятый.
Не поехал я ни в какой Челябинск, не осмелился покинуть сестру и бабу Настю до поры, пока мама не вернётся домой. Не оставил и подработки на коровнике, потому как отец, понукаемый хозяйкой, со своими-то проблемами еле справлялся.
Рузанна на наши с Леной уговоры о том, что девочке с её способностями пора бы показаться в школе, пройти прослушивание и, возможно, начать обучение, встала вопреки почти воинственно.
– Нечего ей делать в школе, – заявила она. – Ей уготована другая судьба!
Занималось раннее воскресное утро.
Однако этот соблазнительный случай не давал мне права подольше поваляться в постели. В животноводстве не бывает выходных дней, и где-то около пяти утра я стал одеваться, чтобы отправиться на коровник. За окном ещё темно и посёлок накрыт сумеречным куполом гулкой до звона предутренней тишины. И тут!
Меня чуть не подбросило от настойчивого стука в дверь. На крыльце, дрожа всем телом, стояла испуганная Лена, а у её ног суетливо и с привизгом крутился Тарзан. Лицо сестры исковеркано гримасой отчаяния.
– Митя, Митя, беда! – кричала она, задыхаясь от бега. – Дея пропала!
– Как пропала? Что значит пропала? Ну-ка успокойся, и по порядку!
– Отец под утро разбудил нас с бабушкой. В окно стучал. Говорил, что днём они обедали с Рузанной, выпивали вино. Потом он опьянел и ушёл спать, а хозяйка одела Дею и сказала, что они пойдут прогуляться. Был ещё белый день. Потом, поздно вечером, отец протрезвел, сходил «до ветру», а вернувшись, ни Деи, ни Рузанны в доме не обнаружил.
Время, сказал, близилось к полуночи. Ждал часов до трёх ночи, потом пошёл к нам с бабушкой.
Забыв обо всём на свете, мы ринулись двором в другую половину дома. Отец сидел на кровати, уронив похмельную голову в ладони:
– Так я же Ленке всё рассказал, что добавить, не знаю. Погодите, разве вот что… Помню, в один из дней подъезжал ко двору верхом на лошади мальчишка-цыганёнок. Передал Рузанне детские вещи для дочки. Вроде бы от прабабушки Шаниты подарок. Однако есть ли тут какая-то связь, не уверен. Димка, сходил бы ты в контору, на телефон. Надо, наверное, в милицию заявить? Всё-таки люди пропали. Заявление подать… Но раньше, чем через три дня, всё равно искать не станут.
– Митя-а, что делать-то? – заплакала Лена.
Здесь я понял, надеяться не на кого, надо срочно что-то предпринимать. Обняв и немного успокоив сестру, попросил её найти любую вещь девочки. Обувь, кофту, неважно. Лишь бы ту, в которой Дея была одета в последнюю встречу.
Я брал ответственность на себя. Перед глазами вставал героический облик легендарного пограничника Никиты Карацупы с его розыскным псом Индусом. Вся моя вера и надежда теперь была обращена к Тарзану. Тот, словно понимая, что от него хотят, засуетился пуще прежнего.
Нашли кофточку и вязаную шапочку Деи. Я держал вещи перед собачьей мордой и просил:
– Тарзанчик, милый! Дея пропала. Надо её найти. Где наша Дея? Где? Ищи, ищи!
Пёс лихорадочно крутанулся вокруг себя и ринулся к двери. Нам оставалось лишь последовать за ним. Собака тащила прямиком к Синему бору, постоянно оглядываясь и поджидая нас. Петляли сначала по вырубкам, затем двигались берегом Синего ручья, пока не стали попадаться совсем незнакомые места. Углублялись всё дальше в бор, тёмный и сырой от туманной мороси. Лена заметно насторожилась и стала боязливо озираться.
В наши сердца закрадывалось сомнение, поисковый энтузиазм таял на глазах. Лишь уверенный ход Тарзана придавал нам бодрости, и останавливаться было никак нельзя. Неожиданно пёс рванул в чащобу на такой бешеной скорости, какую только позволяли развить его собачьи лапы! Молча, забыв про нас и про всё на свете, моментально исчез из виду!
Мы с Леной замерли в нерешительности. Догнать собаку было нереально. Оставалось только прислушиваться. Вокруг тишина, и лишь порывами гуляет шелестящий шорох в сосновых верхушках. Разгорячённые лица наши остывали и становилось знобко.
Ну вот, наконец-то!
Заливистый лай Тарзана раздался совсем в стороне от направления, которого держались. Не теряя ни секунды, мы устремились на собачий призыв. Умница, он изредка взвизгивал, помогая нам выйти к месту его причала. Лесной массив начал сгущаться и становился похож на заросшую мусорным кустарником Берендееву заимку. Озираемся затравленно, раздвигая спутанные побеги. Минута, другая… и нам открывается картина, забыть которую не удастся до конца дней!
Вначале мы заприметили пса.
Тарзан метался возле тонкой одинокой берёзки, почти затерявшейся в зарослях чащобы. Он то припадал на брюхо, молотя по траве хвостом, то вскакивал, надсадно взвизгивая. Обнюхивал, как показалось, какой-то ворох тряпья. Мы подбежали ближе… Это была Дея!
Девочка, сжавшись в комочек и завалившись немного вбок, сидела на корточках. Голова в неестественном извороте уронена на острые коленки. Ручонки её чьей-то жестокой волей заведены назад, за ствол берёзки, и там связаны по запястьям тряпичным поясом. По землистосинюшному лицу ползали муравьи.
Мы поняли, что она мертва.
У Лены подкосились ноги, и она, зарыдав, рухнула на колени. Меня швырнуло в мелкую противную лихорадку, и сердце захолонуло ужасом. Трясущимися руками и чуть не зубами освободил от узлов затёкшие фиолетовые ладошки и положил скрюченное тело на землю. Лена, захлёбываясь слезами, сняла с себя кофту и сунула Дее под голову.
Неведомо откуда пришли на память действия, к каким прибегают спасатели. Быстро распахнув ветхое пальтишко несчастной, я припал ухом к тщедушной груди. Повисла зловещая тишина, и даже лес перестал шуметь. И в этой гулкой тишине я учуял редкие и слабые, словно капающая вода, толчки маленького и упорного сердечка!
– Лена, она жива! Она без сознания! – орал я, между тем неумело вдувая в рот и нос Деи свой воздух и неистово разводя и складывая её руки. И вдруг… малышка, отвернувшись от моих настырных губ, надрывно, со слезами, закашлялась и приоткрыла невидящие закатившиеся глаза.
На всю округу задорно лаял Тарзан, Лена обнимала голову бедняжки и горячо целовала в щёки, я растирал её опухшие от перевязи запястья, шмыгал носом и рукавом смахивал слёзы со своих щёк. Нервический смех вперемешку с радостными слезами отражал наш восторг обретения.
Как же ты напугала нас, малышка! Дыши, дыши! Приходи в себя! Какое же облегчение понимать, что ты жива!
Между тем меня краем сознания одолевало подозрение, что где-то рядом должна быть и Рузанна. Озираясь, я даже крикнул вглубь чащи: «Э-эй, Рузи!» Слабое эхо скомканным отзвуком вернулось к нам. Становилось тревожно от ощущения, что здесь произошло что-то нехорошее, и хотелось поскорее покинуть это мрачное место. Ещё немного, и день уже начнёт клониться к сумеркам. Надо думать, как убираться восвояси.
– Ну что, ангел мой, как ты? – спросил я Дею шёпотом.
В ответ она, приоткрыв веки, молча посмотрела на меня долгим печальным и безысходным взором. Лучистые голубые глаза её поблекли. Вот здесь меня буквально пронзило давнее, но неизбывное видение.
Таким же взыскующим, потерянным и щемящим взглядом смотрел нам вслед бедный заблудший телёнок, словно спрашивая людей, бросивших его: «Почему-у?» Судьбы этих несчастных существ показались мне сейчас необычайно схожими. Выброшенные безрассудным случаем в чужеродную и неприветливую среду, они оказались на самом краю погибели. И горький спазм снова был готов перехватить мне горло.
Однако время поджимало, и я проговорил срывающимся голосом:
– Сейчас мы пойдём домой. Собери все свои силы. Ты сможешь!
Дея беззвучно кивнула. Я понял, если она через боль в горле и говорить не в состоянии, то двигаться не сможет и подавно.
Мне снова припомнился удалой пограничник Никита Карацупа, вынесший на себе раненого товарища, и плечи мои развернулись. Лена подсадила девочку мне на закорки и я, согнувшись вперёд для удобства своей драгоценной ноши, пошагал за безмерно радостным Тарзаном.
Было нелегко, но я шагал, и сквозь пот, заливавший мне глаза, я вдруг увидел всю в золотых бликах закатного солнца маму, выходящую из озера, и голову мою вновь, как и тогда, окутало ощущение тихого, несказанного счастья. Она говорила мне:
Ни разу не присев, я донёс-таки до нашей фельдшерицы почти безжизненное тельце, смущаясь ещё и тем, что впервые прикоснулся к губам девочки. Пусть это было во спасение, но под сердце закралась неведомая взрослая неловкость и замешательство.
Утром несчастное дитя с температурой сорок и тяжёлой одышкой отправили в территориальную больницу.
За месяц, что прошёл со дня пропажи Деи и её матери, никто из цыганской родни их так и не хватился. Сложно было предположить, что случилось с Рузанной. Слухи по Камышину пошли всякие, вплоть до того, что мать убили, а дитё умертвить не посмели, побоялись брать грех на душу. Однако достоверно всю правду знал лишь один человек, и это, конечно же, сама Дея.