Валерий Морозов – Царский империал (страница 13)
Понятно, гордую голову терзали сомнения, но трепетное женское сердце раскрылось навстречу искреннему раскаянию отца. С возможностью объединения семьи хотелось покорно примириться как с Божиим соизволением. Ведь неизвестно, станет ли лучше, если разругаться вдрызг?
После она говорила бабушке:
– Знаешь, мама, мне словно голос был:
– На всё Его святая воля! – отрешённо отвечала баба Настя.
Мама обнимала её за плечи и казалась мне немного виноватой.
Под Новый, 1950 год пришло уведомление о выписке Деи из больницы. Мы с Леной обрадовались и отправились в райотдел к «нашему» следователю договариваться насчёт дежурного ГАЗика. Машину с водителем он разрешил, но вдогонку туманно намекнул:
– Вы как, опекунство над девочкой будете оформлять или родственников станете разыскивать?
В ответ нам было нетрудно закидать его своими вопросами:
– Это мы должны их разыскивать? Разве дело уже закрыто? А что известно о пропаже её матери? Она вообще жива?
Вот тут майор, похоже, пожалел, что затеял этот разговор не ко времени и, сняв телефонную трубку, театрально изобразил срочнейшую занятость.
Не допуская никаких возражений, мама отправилась в стационар вместе с нами. Дея, страдалица наша, перенесла жесточайшую крупозную пневмонию. Времени на восстановление здоровья девочки потребовалось много, а жизненных ресурсов у неё имелось – кот наплакал. Лечащий врач, Николай Николаевич, вместе с персоналом невольно удивлялись стойкости хрупкого организма. На момент поступления в реанимацию ей не давали и ничтожного шанса на возвращение к жизни.
Доставили-то её с температурой под сорок, патологией дыхания, обмётанную герпесом и без сознания!
Пока нянечка готовила Дею к выписке, врач пригласил нас в кабинет за документами. Закончив с бумагами и рекомендациями по дальнейшему уходу за девочкой, он вдруг взял подбородок в кулак и задумался.
– Вот что ещё, дорогие мои, следует вам сказать. За время лечения ребёнка я сделал некоторые любопытные наблюдения. Мне думается, что Медея от рождения наделена некими удивительными способностями. Не скажу волшебными, но чем-то очень похожими. Вот вам один пример. Когда её привезли, я был дома. Мне позвонил дежурный врач и сообщил, что случай трудный. Приехав в больницу и едва сбросив куртку, подошёл к поступившей девочке. Осмотрел, дал необходимые распоряжения и только тут обнаружил, что забыл накинуть белый халат, поторопился.
На другой день, когда Медея пришла в себя, я навестил её в реанимации. И что вы думаете? Она мне говорит: «А я вас знаю. Вы главный». – «Почему ты так решила?» – «Вчера надо мной все стояли в халатах, а вы были в костюме!»
Как вам? Но я же точно знаю, она была без сознания! Ещё велел реаниматологу следить за её языком, чтоб не запал!
Ещё случай, неделю назад. В три часа ночи кричит истошно: «Четвёртая, четвёртая! Мальчик, четвёртая!» И стучит в стену ладошкой.
Пока сёстры сообразили, что паникёрша лежит в пятой палате, а четвёртая за стеной, пока бросились туда, пока то да сё… У мальчишки уже предсмертные хрипы. Успели. Укол, кислород, откачали. Ну, как это вам?
А что совсем удивительно, читает судьбу по ладоням! Откуда такие познания, я просто удивляюсь! Советую родственникам тщательно присмотреться к девочке и помочь ей в образовательном плане. Показать учителям, составить, возможно, какую-то программу ускоренного обучения. Подумайте над этим.
Вдруг засмеялся:
– А то, я смотрю, кое-кто из персонала к ней чуть ли не в очередь с вопросами о личной жизни и судьбе! С открытыми ладонями!
Мы с Леной улыбались и пожимали плечами недоумённо, мол, что вы такое говорите? Вот это новость, прям удивительное дело!
Скрипнув, открылась дверь, и нянечка легонько подтолкнула внутрь тщедушное создание в голубом байковом платьишке.
Увидев нас, Дея сказала с поклоном:
– Здравствуйте все! – и сразу кинулась к Леночке.
Та долго держала её, прижав к груди, и не прятала слёз. Я сидел рядом на стуле, зажав в охапку ворох зимней одежонки, приготовленной к выписке, и пытался проглотить горький ком, душивший меня от созерцания этой худобы и измождённости. Одни огромные голубые глаза во всё лицо!
Дея метнулась ко мне, взяла в ладони мои щёки и поцеловала в лоб.
– Здравствуй, Деметр, спаситель мой!
Смело подошла к маме и сказала:
– Это наша старшая мама Поля. А я Медея.
И, выждав мгновение, обе враз слились в крепком объятии! Единым внутренним порывом, словно разлучённые по рождении кровные мать и дитя!
– Какая ты миниатюрная! Где ты взяла столько сил, детка, чтобы выкарабкаться из этого несчастья? – спрашивала мама, улыбаясь.
– Я была маленькой, но не была ребёнком! – отвечала Дея, вновь изумляя нас недетской полнотой смысла в своих ответах.
А Николай Николаевич только руки развёл в подтверждение, мол, а что я вам говорил?! Прощаясь, он поцеловал необычную свою пациентку в макушку и проводил нас почти до машины, где уже психовал от долгого ожидания хмурый водитель-милиционер.
Молча тронулись по зимней дороге в продуваемом боковой позёмкой «ГАЗике», теснясь друг к другу и согревая Дею своими телами.
А она вдруг тихо сказала:
– Доктор сейчас стоит и глядит в окно. Ему очень грустно. Я вижу.
От момента возвращения Деи из больницы неразбериха событий, которая всех нас удручала, стала приобретать что-то близкое к порядку. На другой же день приехал дознаватель с бланком допроса наперевес. С явным намерением снять с девочки показания по делу пропажи её матери.
Уж не наши ли каверзные вопросы подвигли следствие к действию?
Видя нежелание Деи вести разговор с незнакомым дядькой, мама категорически воспротивилась их протокольной беседе. Она за короткое время так прикипела к малышке, что Леночка (я заметил) стала с обидой недоумевать, видя их тёплые отношения. На мой взгляд, зря.
Малому и несчастному, конечно же, даруется наибольшее внимание. Пусть Дея и отлична от нас по крови, но родилась и выросла в тесном общении и согласии с нашей семьёй, а потому легко и естественно стала для всех нас родной внучкой, дочкой и сестрёнкой. Не стану скрывать, чем-то немного большим лично для меня, а чем… пока не умею выразить.
Мама положила ладонь на милицейские бумаги:
– Послушайте, гражданин начальник, – по казённому навыку обращалась она к следователю. – У вас, вообще-то, нет законного права допрашивать ребёнка младше семи лет без присутствия хотя бы одного из родителей. Или других, приравненных к этому статусу, лиц. Например, усыновителя, опекуна или, на худой конец, психолога. Никто из нас, на эту минуту, не является ни тем, ни другим ни, тем более, третьим. Думаю, вам нужно уехать и дать согласие на доверительную беседу в тесном кругу семьи. Мы найдём способ разговорить девочку. Какие откроются подробности, я обязуюсь следствию их озвучить.
Милиционер даже возражать не стал. Протянул набросанный на клочке бумаги номер телефона, молча вышел. Завёл свой трескучий мотоцикл и умчался прочь.
– Вот теперь ты понимаешь, Дея, что они не отступятся, пока не установят все детали произошедшего, – говорила мама, обнимая девочку. – Я понимаю, как тяжело тебе возвращаться в тот день, но надо найти в себе силы. Иначе, в интересах следствия, они могут забрать тебя от нас. Что? Хочешь по секрету? Ну хорошо. Давай уединимся.
Мама позже говорила, как трудно было вызвать Дею на откровенность. Пришлось сначала рассказать свою историю несложившейся любви, предательства и грехопадения. Вот только тогда…
Через душевные терзания, через нежелание ворошить эту горечь, через слёзы на груди у мамы Поли, с трудом вытягивая из памяти полузабытые детали и обрывки разговоров, Дея смогла всё-таки довольно связно открыть всю картину того страшного дня. Оставим их вдвоём и дадим успокоиться.
Я, в свою очередь, постараюсь изложить эту историю, доверенную мне простодушно. А то, что удалось разузнать из других источников, рассказчику только в помощь.
На закате хмурого сентябрьского дня отец, проводив домой школьников и припозднившихся учителей, запер здание школы на замок и отправился восвояси. На подходе ко двору увидел, что Рузанна беседует с незнакомым мальчишкой – цыганёнком, а к изгороди присупонен гнедой жеребец.
Не успел хозяин и рта открыть, как пацан впрыгнул в седло и снял коня с места в карьер. На вопрошающий взгляд сожителя Рузанна отвечала спокойно:
– Вещички детские для Кало привёз. Подарок от бабушки Шаниты к зиме. Кофточка вот, шапка вязаная с варежками… Ничего особенного.
– Чего же он усвистел как ошпаренный? – Кивнул всаднику вдогонку.
– Так вечер же, темнеет, вот и умчался чаворо.
Лукавила Рузанна. Что там эта шапка с варежками! Какая ещё кофточка?
До самого сердца прожигало спрятанное на груди долгожданное письмо от мил-дружка Лексы Ланчая. Посыльный сорвался, видимо, от лишних вопросов, а значит, был посвящён в секретность происходящего.
Следующий день был воскресный.
С утра топили баньку на берегу Песчаного озера и мылись по очереди. Рузанна, что бывало с ней довольно редко, напекла блинов и выставила на стол бутылку самогона. Отец дивился такой заботе, был улыбчив и обходителен. За стол сели вдвоём.