Валерий Морозов – Царский империал (страница 12)
Но сможет ли, вернее, достанет ли у неё сил рассказать о том, что произошло в тот страшный день?
С большим опозданием, но малолетней брошенкой, как и внезапным исчезновением её матери всё же заинтересовалась милиция. От нас заявления не поступало, но кто-то из местных «доброхотов» упредил правоохранителей. Пока наводили справки, пока раскачивались, пока…
В один из дней к дому подкатил мотоцикл с коляской, и участковый увёз на допрос в райотдел нашего отца. Как человека, тесно причастного к судьбам Рузанны и её дочери. Вернулся он поздно вечером и пешком. Из его рассказов и слухов, разносимых по селу позднее, составилась приблизительная картина жизненного устройства наших персонажей.
После изгнания из табора бедовый цыган Лекса Ланчай обосновался в селе Окунёво, нашего же, Камышинского района. Это недалеко, в десяти верстах. Купил там за бесценок ветхий домишко и приснастился в местную кузню подручным коваля. Практиковался на замене подков лошадям.
Некоторое время спустя к нему переехала и бабка, таборная гадалка Шанита. Объясняла это тем, что не смогла жить в разлуке с любимым внуком.
А если по правде, то она, живя в таборе, просто не вынесла притеснений со стороны вожака, да и возраст давал себя знать. Отшумело, видать, разгульное кочевое житие! Пришла пора задуматься о вечном.
Ветреный внук после позорной ссылки долгое время гарцевал в гордом одиночестве. Но от такой семейной неустроенности и холостого положения загрустил было. Тут бабка Шанита и напомнила ему о визите в Камышино и о своём желании родниться с правнучкой Медеей. То есть, выходило по всему, с дочкой Лексы.
– Помнишь, ты подвозил меня на бричке к старому нашему стойбищу? И не захотел тогда повидаться с Рузанной и дочкой из гордости? Помнишь?
Он, конечно же, не забыл этой поездки, но кипел и ерепенился в том ключе, что нет и никогда не было у него никакой дочери! Ругал старую, лезешь, мол, куда тебя не просят!
Вот здесь, словно козырного туза из рукава, достала гадалка адресованное внуку письмо от бывшей подруги с любовными признаниями.
– Я сделала в тот визит всё что смогла! Твоя дочь, Медея, станет и прорицательницей, и целительницей. В пору замужества она будет стоить огромных денег. За неё тебе станут предлагать золото! Если ты поведёшь себя умно, то продашь этот живой бриллиант за деньги, которые не можешь себе и представить пока! После такой сделки ты вправе набирать потихоньку свой табор и со временем стать ром баро! Задумайся над этим, мальчик мой.
Лекса письмо принял, прочитал и, по всей видимости, озадачился. Легкомысленный вахлак, он, конечно же, не поверил в басни Шаниты о грядущем обогащении.
Также не умел предугадать, и какие разочарования его ждут после того, как он ответит на это письмо!
За окном лютовала зима.
Холода стояли жуткие, недаром осенью рябины уродилось просто невпроворот. Когда морозы ослабевали, им на смену спешили метели. Но седьмой день из этого злобного декабря запомнится нашей семье, как говорится, на всю оставшуюся! Мы наконец-то встретились с нашей, такой долгожданной, мамой! Она появилась внезапно, тихо и незаметно для окружающих, внеся невыразимую, бурную радость в наш дом.
Причём прибыла именно тогда, как и говорила нам Дея: «Это ещё не скоро. Может быть, по зиме…»
С клубами низового морозного воздуха, без стука отворив дверь, в бабушкину избу вошла женщина. Одета была основательно, сразу видно, что не вот через дорогу перебежала, запахнувшись в полушубок. На гостье большие валенки, подбитые литой резиной, ватные простроченные штаны и телогрейка под брезентовым ремнём.
Голова вместе с плечами повязана крест-накрест клетчатой шалью грубой фабричной вязки. Солдатские трёхпалые рукавицы. В руках женщина держала чёрную дерматиновую сумку, за спиной висел полотняный рюкзак, в народе прозываемый «сидор». Лица не разглядеть из-за инея, опушившего голову до самой макушки.
Мы все замерли оторопело.
Вдруг странница как-то легко, буквально двумя неуловимыми движениями вышагнула из валенок, отбросила сумки и рукавицы, стянула платок и тряхнула короткой стрижкой.
– Ну, здравствуйте, дорогие мои!
В потолок ударил торжествующий вопль!
Охнула и схватилась за сердце баба Настя. Робко, словно сомневаясь, подошла Леночка. Я, как мог, крепко обнял всех троих. Мы долго так стояли, обнявшись и тихонько плакали от неизмеримого счастья.
Тягостные, но такие счастливые моменты!
Брякнув о столешницу сумкой, мама загадочно улыбнулась, оглядывая нас. Из чёрной бездны кошёлки стали появляться вещи невиданные.
Сахар-рафинад, ливерная колбаса, связка баранок, промасленные банки консервов с иностранными надписями, фиолетовый негнущийся пласт мармелада, печенье, банка сгущённого молока, два белых, замёрзших в камень, пшеничных калача и закрученные в газету четыре куска хозяйственного мыла!
Уже много позже мы поняли причину задержки возвращения мамы из заключения. Она просто не могла приехать без подарков детям! Пришлось какое-то время работать уборщицей в захудалом кинотеатришке Хабаровска. Мы смотрели на привезённое роскошество округлившимися глазами. Но больше, с каким-то новым интересом, глазели на маму.
Да, это была наша мама и… немного другая женщина. Постарше. Похудевшая. И нет той буйной копны пепельных волос… Но когда она улыбается, уходят всякие сомнения!
Переодевшись в халат и умывшись с дальней дороги, мама пошарила в кармане своей телогрейки и достала пачку «Беломора». Спички в её дрожащих пальцах прыгали и ломались.
– Мама, дети, вы уж простите меня, волнуюсь очень. Ставьте чайник, а я покурю в сенцах. Будем чай пить и рассказывать о судьбе. Каждый о своей!
Зимние вечера длинные, и у нас в избытке имелось времени, чтобы слушать рассказы мамы о её долгом и беспросветном житье в колонии. Было и ей что послушать, ведь пять лет разлуки! С довеском!
Таких горьких, нескончаемых лет!
Как бы ни стремилась мама побывать у Ленчика на кладбище, совершить этого никак не удавалось из-за снега. Мы, правда, попытались. Подошли по санной колее к самому погосту. Кладбищенские ворота открыты для новых «поселенцев», но тот край, где могилка Лёни, заметён минувшими лютыми буранами почти до макушек крестов. Пробраться туда, по пояс увязая в сугробах, нечего и думать.
Мама прошептала коротенькую молитву, перекрестилась, и мы отступились до весны.
Соседи и знакомые возвращение Поли Рукавишниковой приняли доброжелательно, потому что знали и тогда, пять лет назад, что засудили её, оклеветанную, поспешно и не за понюх табаку. Сочувствовали и в то же время радовались, видя её постоянно улыбающейся всем встречным. Она просто горела выстраданной свободой и выглядела счастливой!
Известный в России сиделец и писатель Варлам Шаламов говорил о таком радостном возбуждении:
Днями мама, держа наперевес справку об освобождении, словно допуск в новую жизнь, занималась, что называется, восстановлением статуса свободной гражданки. Но счастливого случая не выпадало. Не взяли даже дояркой в знакомый с прежних пор коровник.
На свидание с отцом она отправилась через день после приезда. Хотела встречи с ним строго один на один. Видимо, очень важным считала этот разговор после долгой разлуки, отягощённой ещё и коварной изменой. Мы как могли осторожно объяснили ей ситуацию с пропажей его «домработницы» и рассказали печальную историю, случившуюся с девочкой. Странное впечатление произвёл на маму наш рассказ. Спросила тихо:
– Сколько ребёнку годочков?
– Под Новый год исполнится пять лет.
Она вдруг замолчала в странной задумчивости и закурила папиросу. Словно впала в какое-то забытьё. В год ареста Леночке тоже было пять лет. Как о самой младшей в семье, именно о ней, наверное, было пролито немало материнских слёз! От тягостных этих воспоминаний не освободиться, пожалуй, вовек. Решительно тряхнув головой, мама оделась и молча вышла.
Мы помнили, что в письме, присланном из колонии, она довольно жёстко отчитала бывшего супруга за измену и пригрозила выгнать его из дома вместе с нагулянным цыганским выводком.
С внешне похожим намерением она и отправилась на встречу с отцом.
Но ведь как круто меняет иногда своё направление линия судьбы! Каким неведомым образом обыденные вещи быстро принимают новое значение, а иногда и с точностью до наоборот! Какой, скажите, логикой можно объяснить подобное, когда здравая для этой цели решительно не годится?
Мама долго не возвращалась, и мы даже начали волноваться, не идти ли к ней на выручку, как вдруг…
Они с отцом, не сказать счастливые, но явно довольные и согласные, предстали перед нами, смущённо улыбаясь и уводя в сторону глаза. Не вдаваясь в лишние подробности, объявили о своём решении жить, как прежде. Плача друг у друга на плече, согласились простить все прошлые прегрешения и соединить свои судьбы заново!
А понимали они, что единожды разбитое, а потом склеенное – заведомо недолговечно? В данный момент явно нет!
С отцом всё ясно, а какие грехи могли скопиться у мамы в неволе? Думается, однако, что дело именно во всепрощающей женской натуре. Радость освобождения, желание забыть тяготы и невзгоды, вернуться к той, почти забытой мирной семейной жизни, эти порывы вдруг обрели реальный вид на будущее. И мама, похоже, сдалась.