Валерий Морозов – Царский империал (страница 15)
Пеняла новобрачным, отказывалась от вина и корила их за бессердечие. Но брюзжание старухи только лишь раздражало взрывной характер «невесты». Не в силах больше выносить справедливой укоризны, захмелевшая и напрочь утратившая осторожность Рузанна истерически выкрикнула в пьяном и бесшабашном кураже:
– Не надо тебе, старая, никуда ездить! Нету Кало в Камышине. Я её в лесу оставила. Привязала к дереву и ушла. Её, небось, и в живых уже нет! Ради любимого я от всего на свете отрекусь, не то что от дочери! – Тянулась с пьяным поцелуем к суженому.
Надо было видеть враз обезумевшего Лексу! Голубые глаза его округлились почти до выпадения из орбит, и белки налились багровым. Словно в неостановимой зевоте, открывался и закрывался скривившийся рот, но оттуда не выходило ни слова! Побелев лицом, он моментально протрезвел!
И тут же литой молодой кулак влетел несчастной прямо в переносье и сшиб её с ног. С разворота и без разбора он бил сапогами в податливые бока, в голову… Выдернув нагайку из-за голенища и осатанев, стал с плеча охаживать тело, извивающееся на затоптанном полу.
Старая Шанита вскинулась прямо на воздетую руку с кнутом. Остановила с мольбой. Плётка упала к ногам. Лексу била нервическая дрожь, ладони тряслись, грудь вздымалась учащённо.
Старуха, уцепив его за жилетку, вывела за порог. Он мерял шагами двор туда-обратно, пытался закурить, рассыпал табак и шарил по карманам спички. Понемногу отходил.
Шанита направилась в дом, и минуту спустя оттуда раздался душераздирающий вой. Лекса ринулся внутрь… Старуха сидела у бездыханного тела Рузанны, держала на коленях её мёртвую голову и, подняв мокрое лицо в потолок, истошно выла.
За последнее время все наши страсти улеглись в пухлую, с завязками, милицейскую папку под названием «Дело № 9/34». Да и сама папка, должно быть, уже покрылась пылью в тесном хранилище с табличкой «Архив». Но надолго, если не навсегда, останутся в памяти события этих прошедших лет. Как-то так случилось, что количество людей, ещё недавно тесно взаимодействующих с нами, стало заметно убывать.
Следователи по акту передали родителям тело их погибшей дочери Рузанны Джелакаевой, а те, уже у себя в таборе, совершили погребение по своим цыганским обычаям. Туда же, под Магнитогорск, в новое цыганское стойбище, отправилась на поклон к баро Алмазу Ворончаки и старая гадалка Шанита, бросив, по сути, ветхий домишко, где случилось страшное.
Лексу Ланчая, по решению суда, заковали в наручники и отправили в колонию на семь лет. Бабка его, рыдая, рвала на голове седые космы, хлестала себя по щекам и проклинала всех на свете. Понимала, что обратно любимого внука ей уже не дождаться.
Я, грешным делом, долго думал, что могло подвигнуть Лексу на такое звериное, буквально, озлобление? На запредельный градус ненависти? Что спровоцировало циничного ветрогона возбудиться до полной потери самоконтроля?
Человек родился с серебряной ложкой во рту, окружённый заботой и любовью родных. С малых лет не имел ни в чём отказа и укорота. У цыганского мужчины, в сравнении с женщинами, регистр привилегий более широк, чем избалованный юноша безраздельно и пользовался. Из своей привлекательной внешности извлёк столько же безнравственной выгоды, сколько страданий причинил многим неповинным душам.
А спустя годы не то чтобы спохватился, а решил попробовать обычной семейной жизни. Сблизился с бывшей любовницей. Мысль о дочери, внушаемая со стороны женщин, похоже, глубоко засела в очерствевшем сердце и стала неотступным раздражителем.
Уж самому-то себе он просто обязан был признаться в том, что тайные встречи с Рузанной вполне могли завершиться её беременностью. А публичное непринятие им факта отцовства – всего лишь дань природной фанаберии и врождённой привычке ни за что не отвечать.
К мысли о дочери, проникшей в его разум, стал неожиданно для себя привыкать. И, что абсурдно, даже задумываться над разрешением этой странной ситуации, задаваясь вопросом: «По какому такому недоразумению эта семья в три человека (он, Рузанна и Медея) оказалась искусственно разделённой?»
Я не исключил бы и тайного чувства любви к малышке, возникшего спонтанно и неосознанно, в чём Лекса никогда бы и никому не признался из непомерной природной гордыни и необузданного цыганского свободолюбия. Но, как бы он ни пытался увернуться от поселившегося под сердцем чувства кровного родства с девочкой, избавиться от него не получалось, отчего и взбунтовалось ретивое на известие о жестокой расправе женщины над безвинным дитём. И вот тут уже не было сил остановить бешеную ярость, обрушившуюся на несчастную губительным смерчем!
Соглашусь, что вряд ли я точно воспроизвёл ход раздумий забубённого цыгана. Недаром люди говорят с укоризной:
Ну а если я не прав, у Лексы есть семь долгих лет на то, чтобы привести свои размышления о жизни в относительный порядок.
Мы тоже, в свой черёд, хлебнули горя от этих перипетий.
Безвозвратно потеряли нашу драгоценную бабу Настю. Просто удивительно, какая толпа земляков шла за гробом старушки, сколько было сказано ей при прощании тёплых слов!
– Какой ещё инфаркт? – судачили на поминках соседки меж собой. – Жизнь такая, окаянная! А война? А голод? Сколько лет она, бедная, тащила на себе всю эту ораву ребятишек!
После ареста мамы и кончины Лёнчика это был третий сокрушительный удар по семейству. Похоронили бабушку рядом с внуком. Погост наш почти безграничен. С самого основания заложен на дальнюю перспективу. Баба Настя, бывало, оглядывая ещё незанятую пустошь, говорила:
– Эвон, сколько места! Поверх земли меня уж никак не оставят!
Леночка, окончив восьмилетку, поступила в медицинское училище в Челябинске и уехала к месту учёбы. Ей определили место в общежитии. Без спазма в горле не могу вспоминать момент расставания сестры с Деей!
Они, сцепившись в объятьях и обливаясь слезами, будто с кровью отрывали друг от друга сросшиеся за эти годы души!
В итоге из восьми активных действующих лиц осталась ровно половина: отец, мама Полина, Дея и я. Тарзан не в счёт. Впрочем, себя я тоже с полным правом могу считать «уходящей натурой», постепенно выпадающей из повседневной жизни семьи. Всё потому, что осенью меня призовут в армию. Как говорила баба Настя – «на действительную!»
Когда прохладными черёмуховыми днями мая закончился учебный год, отец и мама только вздохнули облегчённо. Один, потому что мог вплотную заняться ремонтом здания школы, другая ободрялась тем, что мыть два этажа за сотней с лишним ребятишек придётся реже. Отец в своё время говорил с директором на повышенных тонах, и тот со скрипом, но согласился принять маму школьной уборщицей. Однако перестраховался на том же кругу и добавил в приказе: «…с испытательным сроком».
Сроки, впрочем, давно все вышли, и техничка тётя Поля со шваброй наперевес уже третий год слывёт грозой местного школьного хулиганья.
Дее на тот момент шёл десятый год. В школе её, не стану утверждать, что любили, но и не чурались. Точнее сказать, от близкого дружеского контакта уклонялись. А как иначе? Она с любой стороны не такая, как все!
Педагогический совет проверил знания Медеи и позволил ей осваивать учебную программу пятого класса. Она на три года опередила своих сверстников, чем, собственно, и отдалила себя от них.
Пятиклассники, в свою очередь, подтрунивали над «мелюзгой», но с опаской. Зубоскалили промеж себя:
И здесь ни с кем дружбы у девочки не получалось. Но с программой она справилась «на отлично» и вполне заслуженно перешла в шестой класс.
Вдобавок ко всему, её загадочная персона стала мишенью для преувеличенных слухов о том, что держаться от Медеи Джелакаевой надо подальше. Она хоть и маленькая, а цыганской ворожбой и колдовством владеет вполне уверенно. Обидишь её чем-нибудь, потом горько пожалеешь!
И порукой тому случай с одноклассником, разгильдяем и оторвой, Зубовым Колькой. Мамаша его, Зубова Мария, притащила сына за шиворот к нам во двор и чуть ли не в слезах выкрикивала Дею. Из путаного рассказа гостьи стало понятно следующее.
В один из дней, к концу занятий, Колька расшалился не в меру и какой-то скабрезностью необдуманно задел цыганское самолюбие. Сказал что-то презрительное насчёт длинной, до полу, юбки. Ответ был получен им незамедлительно, на который хулиган просто взвился от гнева и с размаху влепил Дее пощёчину!
Присутствующие открыли рты, в классе повисла гулкая тишина.
Девочка устояла на ногах, уцепившись за парту. Тряхнула головой и вперила в обидчика пристальный взгляд своих голубых очей. Колька как-то разом обмяк, стал пятиться от этого сверлящего и неотступного взора, запнулся и упал на задницу! Одноклассники зашлись издевательским смехом.
– Но этим дело ведь не кончилось! – шумела Зубова Мария. – Рука-то онемела и обвисла! Что ты с ним сделала, скажи? Он теперь не только уроки выполнять, но и ложку взять не может! Инвалидом хочешь его оставить, колдунья?! Думаешь, управы на тебя не найдётся?
Мария трясла сына за пиджак, где безвольно моталась недвижная рука. Колька стоял, опустив голову, и смахивал слёзы левым рукавом.
Дея подошла поближе и улыбнулась им обоим: