Валерий Морозов – Царский империал (страница 8)

Отец, опершись на лопату, что-то неразборчиво объясняет военному человеку в фуражке с синим верхом. Тот старательно записывает сказанное в развёрнутую планшетку. На офицере дутые галифе, сапоги, защитного цвета гимнастёрка с длинным подолом, перетянутая ремнём и портупеей. У правого бедра кобура. Начальник строг лицом, глядит исподлобья и задаёт вопросы вполголоса, едва разжимая губы.

Чуть в отдалении мнётся охранник, молоденький солдат в выцветшем обмундировании, то и дело подбрасывая сползающую с плеча «трёхлинейку».

Мама, остолбенев от страха, держит платок у рта, боясь запричитать. Толстый незнакомый дядька в чёрном гражданском френче цепко держит её как главную подозреваемую за кофту, словно боясь, что та сбежит от грядущего правосудия.

Дальше ещё стремительнее!

О нашем куске мяса следователю уже известно. Меня принуждают сознаться, куда я его снёс. Толпой идём на скотомогильник.

Отец раскапывает, а затем снова закапывает тухлую улику. Потайное место зарисовывается в планшетке. Незнакомец в чёрном френче ставит подпись как свидетель.

Возвращаемся назад в гробовом молчании. В сторонке, один на один, офицер приглушённо опрашивает заплаканную бабу Настю.

И наконец!

Охранник, словно по тайному сигналу, внезапно подхватывает маму за бока и силой заталкивает в зелёный фургон. Пленница успевает лишь затравленно оглянуться на всех нас. Солдат скрывается за ней следом и захлопывает дверь изнутри.

«Захар», обдав оцепеневшую родню пылью и выхлопным смрадом, трогается прочь, проглотив кабиной запрыгнувшего почти на ходу следователя с планшеткой.

Застоявшийся жеребец со ржанием разворачивает бричку и рысью уносит довольного хозяина чёрного френча в сторону образцового колхоза имени Ворошилова Климента Ефремовича.

Августовский закат прямо на глазах теряет своё пламенное могущество, и сумерки быстро, почти ощутимо, начинают сгущаться.

Мог ли я тогда предположить, что нечаянная встреча в лесу с четвероногим несмышлёнышем круто изменит жизнь нашей семьи? Мало того, мечом правосудия располовинит её, как говорится, на «до» и «после».

Ну а если коротко…

Управлением продовольственного снабжения Советской Армии на сельскохозяйственные предприятия была спущена разнарядка. Подобные документы в военное время были равнозначны строжайшим приказам!

«В связи с подготовкой крупных наступательных операций Советской Армии и участием в них больших людских резервов необходимо в короткие сроки обеспечить пятнадцатисуточный запас мясной продукции.

Для создания запасов мяса для фронта предлагается содержать живой скот в полевых конторах “Заготско-та”. По достижении весовой пригодности следует немедленно отправлять гурты на передвижные скотобойни».

Человек в чёрном френче оказался председателем колхоза им. Ворошилова. Из-за крайнего дефицита рабочих рук он раскрепил молодняк крупного рогатого скота по дворовым хозяйствам. Телят пасли старухи да ребятишки. Думается, что белолобый бычок и затерялся в лесу как раз через факт недосмотра и ротозейства.

Следствие завершилось споро.

Показания Михаила Мурзина были полны затаённой злобы и мести когда-то отвергнутого мамой изменщика. На суде он говорил, не сводя с бывшей возлюбленной глаз и не пряча улыбки:

– Полина Рукавишникова не только украла этого телёнка, но и привлекла к хищению несовершеннолетнего сына. Пользуясь нашими прошлыми любовными отношениями, уговорила меня бычка заколоть, мясо тайком продать надёжным людям, а деньги поделить. Она же научила всех родных молчать и в воровстве не сознаваться. Кусок, который я оставил для её семьи, она пыталась скрыть от следствия, чтобы избежать наказания, которого заслуживает как зачинщица. А я поддался на её уговоры по пьянке…

Напраслина и клевета сделали своё гнусное дело. Суд за одно слушание вынес вердикт:

На основании Постановления Народного Комиссариата обороны от 3 марта 1942 года «О мерах наказания за хищение и разбазаривание военного имущества» и руководствуясь п. 1 данного Постановления, а именно:

в) Установить на военное время: за хищение Своровство) предметов военного и продовольственного снабжения армии подвергать виновных лишению свободы не менее чем на пять лет с удержанием стоимости украденного.

Итог: Мурзин Михаил – за пособничество в хищении – три года колонии, Рукавишникова Полина – за воровство – пять лет. «По законам военного времени». Неразбериха, поспешность, бездоказательность – родные дети этого «времени».

Нам не дали даже проститься…

По приказу баро Алмаза Ворончаки цыганский табор снимался с места.

К строке Лермонтова: «Смешались в кучу кони, люди…» так и хотелось добавить: «и плач, и ропот в этой смуте слились в протяжный вой!»

А всё потому, что многие из таборных были недовольны таким приказом вожака. Считали его поспешным, непродуманным и отданным под влиянием личной, сиюминутной обиды. Представьте себе – самый конец августа, на носу сентябрь. Во-первых, дождь и слякоть, во-вторых, у нас об эту пору и снегопады не такая уж редкость. Ну и зима, что называется, катит в глаза!

Храпели застоявшиеся лошади, грузились в телеги скудные пожитки, плакали женщины, высоко взметал искры прощальный костёр. В ходе расставания с насиженным местом рома крестились и земно кланялись провожавшим их камышинцам.

Правда, некоторые цыганки ставили себя по отношению к приказу явно вопреки, норовили отделиться от основной массы и остаться на покидаемом стойбище. Но таких образовалось число малое, на убеждение плетью податливое, и вскоре караван кибиток и колонна пеших людей в полном составе тронулись в сторону Синего бора.

Неожиданно над неровным строем в один надрывный, тоскующий голос взлетел протяжный, словно вой над усопшим, страдальческий запев. Затем ещё два-три женских голоса поддержали и повели дальше. Вот уже и весь табор подхватил запевал, и полилась диковинная, щемящей красоты песня! Раньше не приходилось слышать подобной печальной мелодии, и от этого судорожно сжималось сердце.

Вероятно, это звучал какой-нибудь цыганский панихидный распев, слёзный гимн расставания с чем-то оставленным, но бесконечно близким и дорогим. Плывущая над уходящим караваном пронзительная и печальная песня постепенно ослабевала, отдалялась и затихала, пока не истаяла совсем.

Провожающие местные старухи стояли кучкой, отирая слёзы концами платков, и не спешили расходиться по домам. Мы с ребятнёй, окружив догорающий костёр, молча ждали, когда последний язычок пламени стрельнёт трепетной искоркой и дым, скрутившись в сизую змейку, растает в пасмурном осеннем небе.

Пугала и настораживала странная закономерность – все несчастья обрушивались на нас купно, а семья разваливалась на части порознь!

Судите сами. Первая беда – похоронка на геройски погибшего в боях под Сталинградом Василия, моего дядьки. Бедового весельчака, так и не увидевшего своего сынишку, родившегося у Нюры-плакальщицы.

Потом вернулся домой списанный подчистую и израненный отец. Мы все были рады, что вернулся живой, но он считал себя лишней нагрузкой на семью, если не сказать, обузой. Большую часть дня проводил в постели, похудел и зарос бородой. До поры, пока не устроился завхозом в среднюю камышинскую школу. Затем эта история с телёнком и мамин арест.

От этого переживания заболела и слегла бабушка. Пришли и на Настю беды да напасти'. Трое детей остались без взрослого догляду.

Я как старший обязан был озаботиться бедственным положением семьи и упросил заведующего фермой взять меня на коровник подсобником. Коровьим «золотарём». Взяли. Насквозь пропах этим промыслом, но зато мог приносить домой положенную мне бутылку молока. Дальше – больше!

Едва поправившийся отец внезапно ошарашил домочадцев непостижимой выходкой – привёл в дом молоденькую цыганку, поселил её в пустующую комнату Василия и объявил домработницей! Этому демаршу предстояло стать знаковым в нашей судьбе, но поначалу его посчитали простым сумасбродством главы семьи. Как бы не так!

Одним из пасмурных дней начала октября, почувствовав себя более или менее в норме, отец рискнул отправиться в Синий бор поискать грибов. По своей крестьянской закваске он слыл на это дело мастаком и знал, что идёт в предзимний лес не попусту. Многие грибники уже с середины сентября отмежевались от «тихой охоты», мол, в лесу уже «нечего ловить». А зря!

Например, маслятам, укрытым палой листвой и осыпавшейся хвоей, совсем почти не страшны утренние заморозки. Также рыжики и рядовки выживают до первых затяжных морозов. А самые стойкие грибы – вёшенки! Этим и снег нипочём. Собьются в тесную семейную кучку на упавшем дереве или пне и согреваются собственной теснотой и теплом гниения старой древесины.

Наш грибник уже прилично поднабил кошёлку осенними дарами и тронулся было восвояси. Однако же…

Что его дёрнуло пойти не старой дорогой, что вела в Камышино с вырубок, а завернуть на брошенное цыганское стойбище? Если он хотел на этих руинах найти что-либо годное для хозяйства, то напрасно. Там уже всё было разорено до основания. Оставались рухнувшие загородки и провалившиеся землянки.

Расшвыривая палкой остатки хлама и не узрев ничего, на чём можно остановить внимание, отец уже повернул было к дому, как вдруг насторожился. Краем уха зацепил что-то вроде отдалённых детских всхлипов. Сдавленный плач повторился. Звук привёл его к землянке на краю стойбища, косо прикрытой рухнувшим забором. Пожалуй, только у этой хижины сохранилось подобие двери, из-за которой и слышался приглушённый плач.