Валерий Морозов – Царский империал (страница 7)
– Что это с тобой, милое дитя?
Все характерные признаки, от тошноты до тяги к солёному, говорили ей больше, чем любые откровения. Жизнь-то вся на виду!
Сдвинув платок на затылок и пустив по ветру уже седеющие косы, Мирелла на бегу поймала за рукав Рамира, который куда-то торопился, заваливаясь горбом на сторону. Задыхаясь от беготни, выложила порученцу шокирующее известие. Тот остолбенел:
– Да не может такого быть!!!
Акушерка взглянула на коротышку с таким презрением, что ему, буквально контуженному страшной новостью, оставалось лишь хлопнуть себя по ляжкам и, развернувшись, засеменить обратно, к хозяину на доклад.
Суть очередной провинности Лексы моментально доложили на ушко лично баро Алмазу. Реакция доселе спокойного и уравновешенного вожака была сродни вулкану, извергающему громокипящую лаву проклятий.
Блистая золотом зубов, хозяин себя не сдерживал:
– Подлец! Злодей! Голову оторвать мало! Напакостил Гожо, значит нагадил мне! Как теперь людям в глаза смотреть?! Рамир! Немедленно арестовать этого шкодливого кота и запереть до моего распоряжения! Какое позорище, бедная моя голова!
Баро хлестал себя по небритым щекам и не отирал старческих слёз.
– Пощады не будет никому, клянусь своей сединой! Узнаете, как цыганский закон попирать! Табор сниму с места к чёртовой матери, слышите! На вечер назначаю общий сход и крис[2]! Оповестить всех до одного!
Женщины, видя этот экстаз, завыли в разноголосицу и бросились перед хозяином на колени, терзая волосы и простирая руки в мольбе. Мирелла пыталась отпаивать Баро травяным отваром, но он отвёл её руку и, уронив седую голову на грудь, удалился к себе.
Судным вечером на таборном стойбище высоко пылал костёр возмездия. Никого посторонних не подпускали и близко. Только свои. Но… Блуждающие отблески, отзвуки и отголоски цыганского судилища докатились-таки до ушей камышинских женщин. Ровно на следующий день по сарафанному радио стали известны все подробности таборного суда.
Горячие события минувшей ночи, тайно передаваемые из уст в уста, не успели ещё остыть и утратить драматической достоверности. Воистину,
Таборные поселенцы, собираясь на сход, живо общались меж собой, и вокруг костра клубилась приглушённая мешанина из русского и цыганского наречий. На небольшом возвышении поляны установили солидную скамью садового дизайна, благоприобретённую из какого-то парка.
На ней, как на судейском горнем месте, должны восседать трое хранителей нерушимости цыганского закона: баро Алмаз Ворончаки и двое заслуженных и облечённых доверием табора стариков.
Старцы имеют полное право высказывать своё мнение и предлагать меру наказания или поощрения, но самое последнее, крайнее слово остаётся, конечно же, за вожаком. Но вот троица вершителей судеб явилась народу, и на собрание опрокинулась тишина. Первой дали слово повитухе Мирелле.
Та, прижав к груди икону в знак кристальной честности и быстро лопоча по-цыгански, выложила землякам всю правду о прелюбодейной связи Рузанны Джелакаевой и Лексы Ланчай. Но, к удивлению суда, большинство присутствующих не возроптали с негодованием, не сотрясли воздух проклятьями и не проявили справедливого возмущения. И это говорило ровно о том, что сказанное Миреллой вовсе никакая не новость, а секрет болтуна Полишинеля. Всё просто.
Плотное, бок о бок, проживание всех обитателей лагеря не оставляло возможности что-либо скрыть от посторонних глаз. А обо всём ли, что знаешь, можно говорить открыто?
У баро Алмаза вздулись желваки:
– Что?! – кричал он, воздев над головой кулаки. – Что это значит? Все знали про эту связь, и не нашлось ни одной собаки, чтобы меня упредить? Так, я спрашиваю? Ра-мир! Быстро доставить сюда этих паскуд!
Двое пацанов-переростков вывели из сарая Лексу со связанными за спиной руками. Тот, не изменяя своей природной надменности, улыбался во все имеющиеся, то и дело встряхивал гордой головой, отбрасывая свисавшие кудри от лица. Немного погодя Мирелла привела мокрую от слёз Рузанну.
– На колени! – рявкнул Алмаз, и парни силой придавили ответчика к земле. Подружка его упала добровольно.
– Гожо! Подойди сюда, сынок.
Тот выбрался из-за спин соплеменников и встал у судейской скамьи. Баро склонился к старикам, что-то проговорил им негромко, и те согласно кивнули в ответ.
Повернувшись к собранию, вожак оповестил:
– Ромалэ, решением цыганского суда Лекса Ланчай, причинивший зло моему наследнику, оскорбивший мою честь, поправший наши устои и традиции, приговаривается к позорному острижению волос. И пусть это сделает тот, кому Лекса нанёс непоправимую обиду. Гожо!
Несостоявшийся жених вынул из кармана заготовленную механическую машинку для стрижки волос и, зловеще пощёлкивая рычажками, твёрдо взял осуждённого за шею. Под тягучее гудение толпы уверенно прогнал от середины лба и до затылка просеку в роскошной чёрной шевелюре Лексы. Заодно срезал и полбороды с левой щеки.
Тот не противился, лишь, как и прежде, кривился усмешкой. Рузанну стричь Гожо не отважился, лишь, подойдя к ней, постоял молча и плюнул ей в подол. Всем показалось, что на этом процесс и закончился. Кто-то уже засобирался восвояси, как снова поднял руку Алмаз Ворончаки.
– А теперь, дети мои, выслушайте окончательный вердикт. Властью, данной мне вами, подсудимые Лекса Ланчай и распутная подруга его Рузанна Джелакаева отлучаются от нашего племени и подвергаются изгнанию из табора в течение двадцати четырёх часов.
Тут же выбежала в круг знахарка Мирелла и, задрав чуть не до грудей цветастые свои юбки, ловко накинула их на обезображенную голову Лексы. Тот вскочил с колен, отшвырнув её и мотая остатками кудрей, заорал:
– Не-е-ет! Ты за это заплатишь, старая тварь! Ходи и оглядывайся!
На ответчике не было лица. Он знал, нет ничего позорнее для цыгана, чем коснуться нижней юбки женщины. Этот срам, это позорное пятно, отпущенное принародно, обрекает на бесславное поругание всю его оставшуюся жизнь. Вот здесь Лекса уже не мог сдерживать слёз.
Поднял глаза к небу и завыл по-волчьи.
Не выдержала накала экзекуции над внуком и покинула судилище его бабка, старая гадалка Шанита. Демонстративно запалила свою кривую курительную трубку, полоснула напоследок судей мстительным чёрным оком и, повернувшись задом к «уважаемому» собранию, покинула сход.
У баро Алмаза на все эти дивертисменты не дрогнул ни один мускул. Являя собой непробиваемую крепостную стену, он изрекал:
– Чтобы уйти от позора, насмешек и издевательств со стороны, сохранить наше национальное достоинство и честь, данной мне властью приказываю табору сниматься с места. Время на сборы – неделя!
Народ возбуждённо загудел, завыли бабы и послышались возгласы:
– Этого не хватало!
– Зима на носу!
– Не успеем собраться!
– Ты погорячился, ром баро!
– Я сказал! Сход окончен! Лачи рят![3]
Неожиданно рано прибежала с фермы запыхавшаяся мама и упала перед отцовой кроватью на колени.
– Что? Что случилось? – отец в исподнем вскочил на ноги и, подняв маму с пола, тряс её безвольные плечи.
– Бабы… Бабы сказали, что Мишку Колченогого в милицию забрали! Кому-то мясо продал, а люди прознали и донесли… Ваня, я боюсь…
– Едрит вашу мать! – резко оттолкнул жену, и та чуть не завалилась, едва уцепившись за спинку кровати. – Я как в воду глядел! Ведь говорил же, идите с Димкой в отдел, расскажите всё как есть! Нет, они, вишь ли, секретничать надумали, неслухи! Теперь и я с вами попадаю в сообщники! Вы что, НКВД провести хотели?! С кем надумали в игрушки играть! А? Где ты есть, сопляк? Полезай немедля в погреб и уноси этот сраный кусок на скотомогильник! – Отец побелел лицом и стал неузнаваем.
От дурного предчувствия сердце моё оборвалось, и я метнулся во двор. Из-под откинутой крышки погреба пахнуло могильной сыростью. Прошло почти пять дней и от оковалка уже начал пробиваться через мешковину гнилостный запашок. До этой поры никто не отважился даже достать его из погреба, не говоря уже о том, чтобы употребить в пищу.
Прижимая к животу тяжёлый скользкий свёрток и озираясь по сторонам, я еле перевалил бугор далеко за краем села, где туча воронья, кружась, обозначала место захоронения больного скота. Тарзан путался под ногами, то и дело заглядывая мне в лицо. Понимал, что творится неладное.
Найдя небольшую рытвину, я с облегчением бросил туда скорбный груз и закидал мусором. Утоптал ногой улику и, свистнув пса, ушёл не оглядываясь.
А когда вернулся…
Калейдоскоп последующих событий дробит моё восприятие на мелькающие фрагменты, как будто бы киномеханик в клубе запустил ленту с утроенной скоростью. Взглядом успеваю лишь фиксировать сменяющиеся картины, догадываясь, но не постигая до конца сути происходящего.
Перед воротами стоит ЗИС-5 с деревянной кабиной и крашеной зелёной будкой вместо кузова. Мотор у «Захара» тарахтит. Рядом курит усатый водитель и провожает меня равнодушным взглядом.
Неподалёку от ворот на привязи трясёт гривой чужой гнедой жеребец, запряжённый в двухколёсную одноколку с брезентовым верхом.
На крыльце дома сидит баба Настя и, зажав голову ладонями, раскачивается из стороны в сторону. Её успокаивает, оглаживая по спине и нашёптывая что-то на ухо, Леночка.
Тарзан пересекает двор и оглядывается на меня, будто зовёт за собой в огород. Лёня, братишка, боязливо выглядывает из-за угла сарайчика. Калитка настежь, над раскопанным захоронением кучно стоят люди.