Валерий Морозов – Царский империал (страница 6)
– Давай показывай, – не здороваясь, проговорил гость.
Мы прошли к сарайчику, но врач внутрь меня не впустил, оградив рукой. Минут через пять вышел и, царапая в затылке, спросил:
– Лопата есть?
– Как не быть, – я принёс ему из сеней штыковку.
– А теперь пойди в избу и займись чем-нибудь. Закончу – позову.
Из окон виден только угол сарая, и я не стал мозолить глаза, наблюдая за доктором. В те годы старших слушались беспрекословно. Спустя какое-то время и незаметно для себя я даже задремал сидя. Встали-то раным-рано!
На ноги меня взметнул резкий стук в оконную раму. Я пулей вылетел во двор.
Ветеринар протянул мне увесистый свёрток, туго закрученный в мешковину, и сказал, покашливая и уводя глаза:
– Телёнок был не жилец, пришлось его утилизировать. Снеси этот кусок в погреб, а вечером отдашь матери. И главное! Ни словом, ни намёком не вздумайте открыть кому-нибудь тайну об этой животине. Никому и никогда, если не хотите неприятностей. Вы не видели никакого телёнка в глаза и точка!
Мурзин с трудом выкатил тележку с ящиком за ворота и, хромая, подался восвояси. Мнилось, что в ящике упрятан весь остальной телёнок.
До самого вечера меня бил мелкий озноб. Не мог даже близко подойти к сараюшке. Казалось, стоит открыть дверь, и я увижу там ужасное! Стены и потолок заляпаны кровью, на полу разбросаны отрубленные голяшки с маленькими копытцами (почему-то три), на загородке висит содранная шкура телёнка, под ней лужа натёкшей крови, а в углу валяется отрезанная голова с выпученным фиолетовым глазом.
Мы отважились войти в загон, лишь когда вернулась мама.
Я рассказал ей всё, как было. Огляделись в полутьме. Ничего похожего на то, что мне мерещилось. Место, где лежал телёнок, припорошено старой соломой. Никаких следов экзекуции, только чудится, будто запах какой-то другой и зловещая тишина, вгоняющая в оторопь.
– Он, что же, с собой всё забрал? – спрашивала мама прерывисто.
Я потянул её за руку в огород, как только вспомнил про лопату. Мы тупо смотрели на кусок свежевскопанной земли, забросанной всяким хламом для маскировки, прекрасно понимая, что стоим над захоронением. Сбегав за лопатой, я неглубоко копнул и тут же поддел край мокрой коричневой шкуры.
– Тут требуха, – догадался я. – А мясо он, видать, увёз в тележке.
– Забросай всё как следует землёй и давай попробуем об этом забыть.
В погреб меня не послала и сама не решилась спуститься посмотреть свёрток. Было и так понятно, что там лежит криминальный оковалок мяса. Поздно вечером, собравшись вместе, долго обсуждали случившееся.
Бабушка горестно вздохнула:
– Бог не выдаст – свинья не съест! – поставила точку баба Настя. – На всё Его святая воля!
К полудню следующего дня на санитарной повозке привезли отца.
Он выложил на стол пригоршню таблеток, полбутылки «бриллиантовой зелени», пластырь и, высоко задирая рубаху на животе, утверждал, что выздоровел окончательно. Заметив наши понурые морды, озадачился:
– А ну-ка сели все по лавкам. Живо! Начнём с хозяйки. Выкладывай, Пелагея, в чём дело и что случилось. Я слушаю! Ну!
– Мы с Димкой шли из больницы и нашли телёнка… – всхлипнула та.
– Какого ещё телёнка?
Мама зашлась плачем и долго не могла продолжать.
Цыганский вожак Алмаз Ворончаки был вне себя от гнева! Верные люди доставили баро
Опять это злосчастное «но». Возмутителем размеренного течения жизни табора оказался (причём предсказуемо) молодой цыганский повеса по имени Лекса, по фамилии Ланчай. Он никак не мог или не хотел определиться со своим холостым положением и до нынешних двадцати лет находился, что называется, в вольном поиске. Воспитывала внука-ветрогона бабушка, старая гадалка Шанита. Родители праздного прожигателя жизни, по неведомым и тщательно скрываемым причинам, отсутствовали в неизвестности. Также необъяснимо, как молодой человек миновал мобилизационную кампанию.
В любом человеческом сообществе, от толпы до ячейки числом три, наверняка есть персонаж, который видом своим и поведением постоянно нарушает устоявшиеся традиции. А то и принципиально действует поперёк и вопреки. Лекса Ланчай – именно тот случай!
Природа одарила парня жгучей цыганской красотой и славой первого в округе ловеласа. Издалека бросается в глаза его красный кожаный жилет. Под ним ярко-синяя рубаха с просторными рукавами, полными ветра, и воротом нараспашку. Расстёгнута специально чуть ли не до пупа, чтобы в глаза любому встречному-поперечному бросалась витая, двойного плетения золотая цепь.
Узкая талия перетянута широким узорчатым ремнём с кованой бляхой. Брюки заправлены в хромовые сапоги, а из правого голенища нарочито виднеется резное кнутовище казачьей нагайки, смахивающей на гибкое тело гадюки. Хромачи подбиты подковками по-особому. Ко всем его завидным качествам Лекса ещё отменный чечёточник и гитарист.
Смуглое, точёных пропорций лицо обрамляет мягкая короткая борода. Усики, в нитку толщиной, изламываются в надменной полуулыбке. Волнистые, угольного окраса волосы до плеч падают на лицо, и Лекса раз от разу горделиво откидывает голову, будто в знак непримиримости к укоризне, исходящей от кого бы то ни было. Бывало, что он усмирял свою непослушную шевелюру широкополой велюровой шляпой с лентой, и тогда было видно, как в его левом ухе лунным сполохом мерцает плоская серебряная серьга.
Но главным инструментом притяжения к себе женского внимания служат, и ему это было прекрасно известно, большие голубые глаза.
Такой цвет среди черноволосых и черноглазых сородичей не что иное, как природная аномалия.
Удивлённо приподняв тонкую, словно нарисованную бровь, он благодушно обнажал в улыбке белокипенный ряд зубов и с коварной медлительностью опускал на избранницу обволакивающий гипнотический взгляд, от которого у девушки не то что мутилось в голове, но и предательски подкашивались колени.
Его не любили – ему покорялись!
Праздничный день Пасхи пришёлся на раннюю весну. Но рассвет разгорался на чистом небе, значит и день обещал быть солнечным. После литургии православный народ вывалил из храма, но расходиться не спешил. Поздравляли друг друга с праздником, обнимались.
Вот здесь Рамир, коротконогий горбун, давний и верный порученец таборного вожака, остановил родителей пятнадцатилетней Рузанны Джелакаевой и сообщил, что главу семьи приглашает к праздничному столу сам баро Алмаз Ворончаки. По мариме, цыганскому закону, женщинам не дозволяется сидеть за одним столом с мужчинами, и супруга покорно отправилась восвояси.
Глава семьи без подсказок понимал, что отказываться от такого предложения – себе дороже! И, помявшись для виду, кивнул согласно.
Беседа была недолгой.
Баро не допускал и мысли, что дела могут пойти не так, как нужно ему. Результатом остались довольны все присутствующие. Но когда отец сообщил Рузанне, что они ударили по рукам с вожаком и одобрили её вступление в брачный союз с четырнадцатилетним Гожо, та лишь презрительно ухмыльнулась. А в ответ на все увещевания заявила:
– Этот сопляк мне и на дух не нужен! Вы спросили Гожо, у него как, женилка-то хоть выросла? Жениться он собрался, недомерок! Свадьбе не бывать, запомните! Себя решу, а за этого шибздика ни в жизнь не пойду!
Так сказала. Что сделала совершенно напрасно.
Родитель обозлился на такую реакцию и выпорол дочь арапником, приказав неделю не давать ей из еды ничего, кроме хлеба и воды. Ему-то эта сделка была как никогда выгодна. Она на порядок поднимала статус его семьи, это первое. А во-вторых, мерцала призрачная возможность хоть немного поправить финансовое положение через совместную негоцию.
Рузанна недолго пребывала в безысходной подавленности. Не в её это характере. Ещё не улетучились из памяти короткие встречи и невинные заигрывания с Лексой. Душными ночами мерещился и не давал уснуть взгляд его пронизывающих голубых очей.
Чаровник ничего не обещал, но девушка прекрасно видела в его взгляде горячую заинтересованность её броской внешностью. Не заметить этой проскочившей между ними искры и обмануться было невозможно.
Ещё не понимая, чем может обернуться задуманный план, Рузанна рискнула напрямую приступиться к предмету своего тайного обожания.
Через подружку отправила Лексе письмо, полное слёзных признаний в любви и безоглядной решимости следовать за ним.
Хоть на край света, хоть за край!
Свидания назначались втайне от посторонних глаз, на дальнем краю Синеборья, возле заветной пожароохранной вышки. Долго ли, коротко, молодые горячие тела всё же не миновали безрассудного сближения, не потрудившись просчитать последствий. А они с течением времени не замедлили всплыть на поверхность.
Вездесущая таборная знахарка Мирелла, служившая у Баро Алмаза домашним доктором и травницей, первая заметила у будущей невесты Гожо Ворончаки признаки зарождающейся беременности. Уж кому-кому, а опытной повитухе не было нужды спрашивать Рузанну: