Валерий Морозов – Царский империал (страница 4)
– Да кто ж вас притесняет-то? Вас же уравняли в правах! Какую ещё свободу вы ищете и от чего бежите?
– От себя! Исключительно от самих себя! Косных, замороченных, погрязших в безделье, пьянстве, склоках и ругани. Видит Бог, ни с кем не сравниваю и никого не хочу обидеть. Просто так дело обстоит, таким вот нехитрым образом!
Мужики, расходясь, дивились:
– Умён, собака! Не гляди, что цыган!
У баро Алмаза Ворончаки подрастал и давно уже достиг жениховского положения младший и, беря во внимание возраст главы семьи, последний сын по имени Гожо. Парню исполнилось почти четырнадцать лет. Ему загодя подобрали невесту из своих, пятнадцатилетнюю писаную красавицу по имени Рузанна. То обстоятельство, что война ещё идёт полным ходом, не заставило упорного вожака отменить свадьбу любимого сына. Наоборот, к этому событию шла основательная подготовка.
В цыганском сообществе издревле культивируются ранние браки. Родители могут помолвить, обручить своего мальчика с соседской девочкой ещё во младенчестве. Подростки сочетаются браком как можно раньше. При этом жених может быть и моложе своей суженой. Не редкость, когда на двенадцатилетнюю девчушку надевали фату и свадебное платье. Через нежелание и горькие слёзы. Согласия юной невесты никто никогда и не спрашивал.
Наши женщины дивились таким обычаям:
– Да как же такое возможно? Девочка подросток несёт на руках малыша, думаешь, с братишкой нянчится, а оказывается, это её сын!
– Цыганские законы написаны нашими предками, – поводя кривой курительной трубкой, отвечала старая цыганка Шанита. – И нам не позволено их нарушать или переписывать. Не нашего ума дело!
Чужой монастырь, что тут скажешь. И устав у них свой. Жёсткий, патриархальный, но соблюдаемый непререкаемо. Нарушение установленного порядка наказывается сурово. Вплоть до изгнания из табора! По слухам, как раз такая скандальная ситуация и назревала в неугомонном цыганском племени.
К исходу лета 1944 года мы уже понимали, что наша армия пересиливает вражьи полчища и победа, пусть не так быстро, но должна, просто обязана быть за нами. Война безжалостно нанесла огромный, непоправимый урон всей стране, да и каждой семье в отдельности.
В это лихолетье нужда и пагуба не миновала и нашу семью.
В 1942-м под Сталинградом погиб, так и не увидевши родившегося сынишку, разудалый весельчак Василий Рукавишников, мой дядька.
В июле 1944 санитарным эшелоном на станцию «Свердловск-товарный» доставили списанного «подчистую» отца. Демобилизованный при себе имел: полупустой рюкзак с сухим пайком, выписку из военного госпиталя, погоны рядового, две нашивки за ранения, медаль «За отвагу» и плохо заживающую осколочную рану в области живота.
На следующий же день, ввиду обострения, больного пришлось отправлять в территориальную больницу на долечивание. Не близко, в семи километрах от Камышино. Чтобы доставить фронтовика к врачам, мама просила помощи у баро Ворончаки. Хотя и у цыган основной табун был мобилизован на нужды фронта, но старый Алмаз в просьбе не отказал.
А вот проведывать больного мы с мамой отправились пешком. Впереди, постоянно оглядываясь и виляя крючковатым хвостом, бежит Тарзан. Беспородная ласковая псина, прибившаяся к нашему двору пару лет назад ещё щенком. Но смущал разум совсем не дальний путь.
Стыдно сказать, но, собираясь в больницу, нам совсем нечего было положить отцу в передачу!
– По болезни-то была бы к месту сметана, сливочное масло, мясной бульон… – Словно сама с собой рассуждала мама по дороге. – А мы, Димка, что несём? Бутылку выпрошенного в христах молока, отварной картошки да пять помидоров. Ягод, сказали, нельзя, зелени тоже. Раздражение вызовет в желудке.
А больше где что взять? Сами так же – если чего сегодня поели, то на завтра будет ли, неизвестно.
Это была чистая правда!
Мы с малышнёй, даже отведав сваренной мамой кое из чего похлёбки, ходили с постоянным ощущением голода. Меня не на шутку пугали обострившиеся скулы и синие круги под глазами у Лёнчика.
Отец хоть и выглядел истощённым, но всячески бодрился, не желая нас огорчать. Глядя на его согбенную худую фигуру, препоясанную по чреслам жёлтой, не раз стиранной марлей, в натужную весёлость не верилось совсем. Мама плакала, раскладывая снедь на скамейке больничного сада.
– По осени, Ваня, попробуем картошки продать, огурцов. Как в прошлом году, соберут по мешку с хозяйства – и в Свердловск на рынок, всё поспособней будет. Мяска у цыган купим, подкормим тебя, только поправляйся. А сейчас… сам видишь, тоска.
– Не казни ты себя, Поля! Не надо мне носить ничего, я же говорил тебе. От детей отрываешь, а зря. Фронтовиков тут нормально кормят, по «литерке». Так что сворачивай узелок назад, ребятишки дома смолотят за здорово живёшь!
Отец ворошит мне волосы и отрывисто смеётся через боль, ограждая локтем рану на животе.
– Расскажите лучше, как вы поживаете тут без нас, одни бабы да ребятишки? Дома и поговорить-то ладом не успели, как меня скрутило.
– Да как живём? Не живём, а изворачиваемся. Всё, что наработаем на ферме или в поле, сдаём государству. На хозяйства – налог, на участок – обязательный сбор. Понимаем, фронту надо помогать, но и о нас бы подумали. Вот рабочим хоть продуктовые карточки определили, а колхозникам – шиш с маслом! Оставили нас без соли, без сахара, без хлеба… Так вот и тянемся на одной картошке, да чего в лесу попадётся из ягод да грибов. А тут, до смешного, открыли в Троицке коммерческий магазин. Есть всё, что угодно. Цены выше довоенных в двадцать раз! А ты спрашиваешь…
Отец помолчал, понурившись, приобнял маму за плечи и встал:
– Вот погодите-ка, я сейчас.
Неровно ступая, сходил в палату и принёс газетный кулёк. Развернул, там голубели три куска колотого сахара. У мамы в глазах блеснули слёзы, а я судорожно сглотнул.
Где-то громыхала война, и, слушая Юрия Левитана по чёрной бумажной тарелке репродуктора, я мог бы представить, что творится на линии сражений, но ощутить в связи с этим глубокую тревогу не получалось. Мешали моей сопричастности фронту благостные картины наступивших золотых летних дней. В том числе и этот, трогательный и душевный (так всегда, когда мама рядом) день, проплывающий мимо нас по пути из больницы.
Знаете, бывают в жизни человека минуты тихого счастья, спустившегося на сердце неведомо откуда и без видимой причины. Или это только со мной случается? Не произошло же никакого значимого события, никто не принёс радостную весть, не предвиделось какой-либо долгожданной, счастливой встречи. Эта война, когда ещё она закончится… А вот поди ж ты!
Вдруг голову обволакивает просветлённое, ликующее восхищение этим благословенным и лучезарным днём! Днём, полным птичьей разноголосицы, солнечного света, голубого неба с белыми охапками облаков, шумливого шелеста ветра в верхушках дерев и тёплой, шёлковой травы, ласкающей мои босые ноги… Мама, вот она, рядом, моя ладонь у неё в руке, отец вернулся живой и идёт на поправку, Тарзан весело поскуливает, суетясь у ног, Лена и Лёня вот-вот и выбегут улыбаясь навстречу.
Как же это всё хорошо, Господи, как же здорово!
У меня перехватывает дыхание, я смеюсь и плачу беззвучно, переживая эти благостные минуты, услада пронизывает моё сознание до гримасы на лице и покалывания в левом боку.
– Что такое, Дима, что, сынок? Ты сам не свой, – беспокоится мама.
– Да нет, всё хорошо, – увожу я влажные глаза в сторону, показушно подпрыгивая на одной ноге. – Наступил, видать, на что-то…
– Так надень сандалики, чего ты их в руках несёшь? Давай присядем где-нибудь, и обуешься. Отдохнём заодно.
Удалившись от дороги в лесок, мы выбрали уютное местечко с давно рухнувшим стволом и образовавшим длинную лысую скамью, будто специально для нашего привала. Развернули узелок, от которого папа отказался напрочь, и съели по одной картошке с солью и по помидорине. Остальное завязали узлом. Это для наших малых.
– Если хочешь, съешь свой кусочек сахара, – шуршит газеткой мама.
С этим комковым сахаром я с раннего детства знаю одну забаву. Надо, по темну, встать перед зеркалом и, не смыкая губ, кромсать зубами этот сладкий камень. Тогда голубыми сполохами и молниями наполнится пещера рта и ты почувствуешь себя Ильёй-громовержцем! Это, скажу я вам…
– Не, мам. Вечером попьём чаю все вместе. С малышами и бабушкой.
Мы готовы были тронуться дальше, как где-то в стороне раздался не то зов, не то стон, далёкий и очень невнятный. Насторожился и молча нырнул в чащобу Тарзан. Пришлось затихнуть и прислушаться.
Звук повторился. Тягостная, жалостливая, зовущая и одновременно обречённая нота.
Наши души дрогнули состраданием, и, услышав заливистый лай Тарзана, мы ринулись сквозь заросли.
– Телёнок! – Вскрикнула мама. – Смотри, Димка, телёнок!
Я не сразу и различил коричневое тщедушное существо, запутавшееся в непролазном мусорном кустарнике. Передние ноги согнуты в мосластых коленях, белолобая голова притянута кручёной бечевой почти к самой траве. Задними ногами телок ископытил приличную яму в земле, пытаясь освободиться от хомута верёвочной петли, захлёстнутой на его хилой шее.
Мама, ломая ногти, распустила-таки грубый, хитро завязанный узел, и телёнок, качаясь от слабости, выпрямился. Мы видели глаза этого малыша! Они были полны слёз благодарности и безоглядной преданности незнакомым людям за спасение от неминуемой погибели.