Валерий Морозов – Царский империал (страница 2)
И вдруг как-то разом ломается идиллическая картина дня. Начинает спешно набирать зловещей черноты дымчатая голубизна горизонта. Мы беспокойно оборачиваемся на какую-то панику и видим – по спуску к озеру бежит мой шестилетний брат Лёня. Машет руками и кричит:
– Мама-а, Димка-а, отец… – Падает, споткнувшись, тут же встаёт и горланит истошно, выпучив глаза: – Мама, война! Война началась! Димка, война! Папка велел сказать, что беда…
Много чего осталось в памяти, а вот черты маминого лица за эти годы стали угадываться смазанными и нечёткими. Я даже стал побаиваться, узнаю ли я её при встрече? Наверняка же она изменилась.
Леночку, младшую сестрёнку, новость наша, правду сказать, чуточку пугала. И немудрено. Ей шёл шестой годик, когда маму забрали органы. Думаю, в памяти сестры сохранились какие-то моменты, но как человека, каждодневно близкого, она запомнила едва ли. А последующие годы они не виделись совсем. Как и все мы, за исключением отца.
После войны он один решился поехать на «свиданку» к ненаглядной Полюшке. Оправдываться да замаливать свой грех. А дело заключалось в том, что и месяца не прошло после ареста мамы, как отец привёл в наш дом молодую чистокровную цыганку. Объяснил это тем, что из добрых побуждений приютил бездомную, отбившуюся от табора девчонку в качестве домработницы.
Но ведь общеизвестно, что
И, в подтверждение истины, баба Настя нечаянным случаем застала эту пару в одной постели.
Тут же забрала младших ребятишек в свою избу и прекратила с «молодыми» всякое общение. У меня же остались какие-то обязанности по хозяйству в отчем доме, но ночевать я уходил к бабушке.
Новая жилица оказалась человеком незаурядным. Преступно молода (шестнадцатый год), стройна, отчаянно красива…
И уж совсем малое касательство имело возвращение нашей мамы для Медеи, четырёхлетней дочки Рузанны. Она родилась как-то уж очень скоро после появления цыганки у нас в дому. Даже очарованному отцу было понятно, что этот ребёнок не его. Но что-либо предпринимать по этому случаю он так и не решился. Власть в доме уже была в чужих руках!
Девочку, с неласковой подачи матери, чаще называли Кало. По-цыгански – чёрная. Однако мне больше нравилось – Дея.
Незаурядность характера этой малышки по мере взросления стала настойчиво притягивать моё внимание. Природа наградила чужеродное дитя чёрной копной волнистых волос, разлётными бровками, стрельчатыми ресничками и голубыми (!), с чуточку надменной поволокой, глазами. Смуглость её была настолько густой, что кожа по сумеркам казалась почти чёрной.
При всей этой настораживающей природной ретуши Дея росла милым, доброжелательным и доверчивым ребёнком. Её голубой чарующий взгляд умиротворял, и она воспринималась нами как родная сестричка. Причём год от года становилось понятнее, что эта малышка со временем заставит парней разворачивать головы на все сто восемьдесят, пялясь красавице вослед. Я понимал это как никто другой, хотя и пугался огромной разницы между нами в возрасте. Десять лет! О какой симпатии к четырёхлетней девочке можно размышлять, кроме как покачать её на утлых верёвочных качелях.
Когда ей сказали, что вот-вот у нас появится ещё один член семьи, она, сдвинув бровки, помолчала и ответила:
– Это ещё не скоро. Может быть, по зиме…
Здесь мне необходимо кое-что прояснить. Хотя бы для самого себя. Во всё, с наскоку непонятное, надо вносить ясность, не так ли?
Когда Дея стала, пусть по-детски, картаво, но произносить осмысленные фразы, неведомое предчувствие заставляло меня верить ей. Даже в мелочах. А всё потому, что через какое-то время сказанное сбывалось, а что-либо потерянное находилось там, где она указывала.
Другие сродники почитали её разговоры за несуразный младенческий лепет, а какие-либо совпадения – за случайность, не потрудившись сопоставить сокрытое с очевидным.
Однако, как говорится, до поры.
И вот сейчас, после её слов, мне не мешало бы призадуматься, потому как задолго до этих событий определил для себя бесповоротно: «Дея просто так ничего не скажет».
От этих думок становилось грустно и ноги сами понесли меня на кладбище. Надо поведать нашу новость Лёнчику, моему незабвенному братишке, умершему в сорок шестом году от незнакомой болезни, истощившей его организм до крайности. Мы с ним были погодки. В 1944 году, когда маму взяли, мне было десять лет. Лёне почти девять. Леночке шёл шестой год. Младшие были очень близки друг другу, их даже звали иногда сдвоенным именем – Леналёня.
И пусть война до Зауралья не дотянулась, другие щупальца – голод, холод, беспросветная нужда и страх вытягивали из людей жизненные силы, а подчас и саму жизнь. Так случилось, что ещё одной жертвой тыловой пагубы стал наш дорогой Ленчик. На семью свалилось безмерное горе. Моё сердце рвалось ещё и от того, что видел, как убивалась по кончине братишки Леночка! Последние дни она отказывалась от еды и не отходила от его постели. В её объятьях он и скончался. Вряд ли подобное можно передать словами.
Маме проститься с сыночком не привелось. К тому времени отбывать клятой неволи ей оставалось ещё почти три года. Да разве отпустят…
Большой Сибирский тракт. Беря своё начало от туманных питерских пределов, петляя по пологим Уральским горам, минуя Кунгур, Екатеринбург и стремясь дальше в Сибирь, он делит наше раздольное село Камышино ровно посередине. Поселение, собственно, и образовалось когда-то исключительно благодаря этой магистрали.
Сибирский почтовый «трахт», или Царская дорога, стяжает славу самой протяжённой сухопутной дороги в мире. Девять с половиной тысяч километров! Из Поднебесной в Россию шли караваны с брикетированным чаем, контрабандным серебром в слитках, сухофруктами, опийным маком, шёлком, и звался этот тракт уже Московским.
А в Китай, навстречу утренней заре, гнали скот, везли сукно, ситцы, кожу, замки, медную посуду и прочий ходовой по тому времени товар. Именно дорога сыграла некогда неоценимую роль в освоении Урала, Сибири и прочих попутных территорий. Бессчётные обозы коверкали дорожное полотно колёсно-копытной тягловой силой. Миллионы ног оставили там свои следы. Купцы, путешественники, негоцианты, крестьяне, солдаты, наёмные рабочие, лихой беглый люд и длинные унылые вереницы колодников, волочащих свои цепи в сибирскую каторгу.
Многое помнит старый Сибирский шлях. Горькими слезами, а нередко и кровью политы обочины этой поистине Великой дороги!
Если обратиться лицом на восход, то домик бабушки Насти стоит по левую сторону тракта, которая ближе к нашему Песчаному озеру. Её пятистенок чуть не по окна врос в землю под тяжестью провисшей тесовой крыши, которая только и держится за счёт печной трубы.
Изба почти теряется в длинном ряду таких же невзрачных построек. Под окнами домов по всей протяжённости села от въезда и до окраины ещё в незапамятные времена высажено бессчётное количество кустов сирени, черёмухи, рябиновых и прочих деревьев. По весне этот зелёный воротник полон птичьей щебетни.
На задах, от жилых строений к озеру, тянутся огороды, разделённые промеж владельцев покосившимися плетнями. По субботам там, внизу, дымят небольшие рубленые баньки, притулившиеся почти вплотную к озёрному окоёму, оглашаемому гусиным гвалтом и от века поросшему по берегам сухостойным камышом.
В прекрасное довоенное время в бабушкиной лачуге мы жили вчетвером. Баба Настя, по-уличному Самсониха, её дочь Полина с мужем Иваном Рукавишниковым и новодельным карапузом Димкой. Это про меня. Молодожёны перенесли в кухню огромный бабкин сундук, ткацкий станочек и заняли её комнату с кроватью и комодом. Старая хозяйка приноровилась отдыхать посреди дня на сундуке, как на оттоманке, а ночевать на русской печи, за занавеской. Словом,
Я же обретался в просторной двухведёрной корзине, подвешенной к потолку, рядом с родительской кроватью. Эту люльку плёл для доченьки Полюшки ещё мой покойный дедушка Николай. Когда эта пестерюха стала мне мала, я вытеснил бабулю с сундука и спал на нём, подпёртый от падения ткацкой «машиной». Всё бы ничего, но когда мама объявила домочадцам о новой беременности, те взялись за голову. На семейный совет отец призвал и своего младшего брата Василия. Высокий белокурый симпатяга двадцати лет от роду, лихой детдомовский выкормыш, равно, как и мой отец. Проживался ветрогон у Нюры-плакальщицы и характер имел взбалмошный. В своё время не то что восьмилетку не закончил, а даже какой-нибудь маломальской профессии не выучился. Числился совхозным пастухом летом и сторожем на зерноскладе зимой. Как говорится,
Однако ситуацией предстояло озаботиться всерьёз. После долгих хождений по инстанциям братьям всё же отписали нежилой брошенный дом барачного типа на два отдельных входа с торцов. По сути, один фундамент, стены, голые стропила и чертополох, застивший пустые проёмы окон. Дополнительно, в счёт будущей отцовской зарплаты, совхоз со скрипом выделил три куба обрезной доски для полов, сорок листов шиферу, поддон кирпича для ремонта печей и две подводы хвойной обрези и берёзового сухостоя для отопления.