Валерий Морозов – Царский империал (страница 1)
Валерий Морозов
Царский империал. Повести и рассказы
© Морозов В.Г., 2025
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025
Цари, цыгане и совпадения
Читая прозу Валерия Морозова, всегда удивляюсь, почему у её автора нет той известности, которую он заслуживает? Наверное, время, где на первом плане лайки, подписчики и их монетизация – не вполне для него. Это не хорошо и не плохо. В этом есть своя органика. Он писатель той школы, когда ни тема, ни жанр не подбирается из какой-либо конъюнктуры или, как модно теперь говорить, читательского запроса. Он пишет о людях и о тех невероятных коллизиях, которые так часто приходится видеть в нашей стране.
Значительным достижением автора является повесть «Чёрный ангел». Она помещена в начало книги Морозова «Царский империал».
Это настоящая семейная сага, с участием цыган, разворачивающаяся перед читательским взором в нелёгкие сороковые годы. Автор умело сочетает разные стили повествования, от лирически-размягченного до психологически насыщенного. Помимо сюжета, который закручен лихо, много других планов, не менее важных. Герои оказываются в таких ситуациях: женщина возвращается из сталинских застенков и не знает, прощать ли ей неверного мужа или нет? Юноша испытывает разочарование оттого, что цыганка, предмет его воздыханий, выбрала цыганскую жизнь, а не жизнь с ним. Выбор становится главным двигателем текста. И читатель ждёт и переживает, каким будет это выбор. И Морозов подводит своих героев к тому, что прощение и милосердие – это будущее, а злоба и месть отбрасывают человека назад. В этом гуманистическая нотка, так необходимая в наше время.
В тексте соприкасаются истории цыганских семей и русских. Автор демонстрирует хорошее знание материала, цыганский быт описан без вульгарностей и клише, равно как и быт русской советской семьи правдив, с щемящими нотками. Природа Урала, особенности жизни в регионе в сороковые, всё это автор преподносит нам как драгоценный подарок на красивом блюде. Интересно меняется оптика, то мы видим мир глазами ребёнка, то подростка, то немного отстраняемся от личного восприятия. Тема войны, опалённость судеб отражена без начётничества, искренне, по-человечески. И это действует сильнее любого пафоса: «И вдруг как-то разом ломается идиллическая картина дня. Начинает спешно набирать зловещей черноты дымчатая голубизна горизонта. Мы беспокойно оборачиваемся на какую-то панику и видим – по спуску к озеру бежит мой шестилетний брат Лёня. Машет руками и кричит:
– Мама-а, Димка-а, отец… – Падает, споткнувшись, тут же встаёт и горланит истошно, выпучив глаза: – Мама, война! Война началась! Димка, война! Папка велел сказать, что беда…»
После повести в сборнике помещены другие тексты. В каждом из них есть свой колорит, непередаваемый шарм, идущий от детали, от впечатления. Так в рассказе «Черёмухи цвет» триггером для развития сюжета служит картина французского художника Бугро. Из этого разворачивается очень трогательная ностальгическая история. Трагическая нота звучит в самом конце, и она переворачивает всю композицию, заставляет сопереживать: «Это, конечно же, не та Леночка Рубенцова, хохотушка из полузабытых школьных лет. На меня отрешённо глядит опрятная, простоволосая, без макияжа женщина в тёмной кофточке с белым кружевным воротничком, но это она, Лена! Бог ты мой!
Вот снова состоялась эта встреча, как тогда, через автобусное стекло. Глаза в глаза! Но на этот раз взгляд её из траурной рамки холодный, умиротворённый и безадресный».
Невозможность вернуть прошлое в этом рассказе выражена через тонкий ход. Читайте, не буду рассказывать всех нюансов и интриг.
В повести «Царский империал» Морозов пробует себя в роли исторического повествователя. Действие повести начинается в XIX веке, в 1888 году, в день крушения царского поезда. Потом перескакивает в 1988 год. Морозов с первых страниц показывает нам: скучно не будет.
В этой повести Морозов демонстрирует нам свои фирменные качества. Ахронологичность повествования создаёт большую историческую ретроспективу. События вокруг крушения поезда, где Александр III серьёзно пострадал, заставляют автора размышлять о судьбе России, о роли личности в истории, о том, от каких нелепых случайностей часто зависит судьба мира, о том, как парадоксально порой связаны разные времена через детали, предметы, нюансы биографий, как в рассказанной в повести истории. У Валерия Морозова гибкая, пластичная фраза. Он избегает слишком прямых конструкций, его стиль изысканно повествовательный, как воронка закручивающий читательское внимание. Он избегает клише, а там, где его история идёт по проторенным уже в русской литературе рельсам, он находит всегда неповторимый, сугубо авторский поворот. Его герои – простые люди, он не ищет особых романтических судеб, боясь искусственности, он может весьма далеко отдалить образ рассказчика от образа автора, он оставляет на суд читателя, происходили данные события на самом деле, или же они в той или иной степени сдобрены долей вымысла. Достоверность – это не всегда документальность. Это Морозов хорошо чувствует и удачно воплощает в своей прозе. Его герои обладают свойством надолго оставаться в памяти. Не это ли черта большого дарования?
Чёрный ангел
(повесть)
День освобождения мамы из тюрьмы приближался неуклонно.
Пять подлых лет. Безжалостных, «от звонка до звонка». Срок неволи должен закончиться вот-вот, 22 августа 1949 года. В семье этого события ждали, разве относились к нему по-разному.
Баба Настя тоскливое это время ежедневно молилась на образа, подолгу не вставая с колен. Накануне до дна разворошила свой заветный сундук, размышляя, что из своего рукоделья можно подать дочери взамен казённой тюремной робы. Хотя бы на первый случай. А всего и было-то…
Разложенная по лавкам одежонка, хранимая «до лучших времён», источала волнующий аромат. Никакого нафталина и другой химии от моли бабушка не признавала и чарующий запах душистого табака с горьковатым оттенком степной полыни и толчёной гвоздики витал по жилищу.
Да и сундук, этот громоздкий, тяжеловесный «мастодонт», много лет назад сработанный из кедровой шпунтованной доски и обитый по углам чеканной узорчатой жестью, чает доброго слова. С малолетства он служил мне спальным местом до той поры, пока ноги не стали свешиваться в пустоту.
Но в эти августовские дни меня всё чаще мучила бессонница.
Я прекрасно помнил наши с мамой разговоры перед сном, какие-то общие домашние дела, совместный труд на совхозном коровнике, сенокос, походы за ягодами, непременный огород. И везде я был, как старший из детей, помощником и «правой рукой». Знал, она на меня надеется. Этого было вполне, чтобы я почувствовал на себе ту ответственность, что делает из ребёнка
Отчётливо помню, как жарким летним полднем мы идём с мамой на озеро стирать половики. У нас по плечам висят рулоны самотканых дорожек, сработанных бабой Настей на утлом ткацком станочке из располосованного ношеного ремья.
Вот наконец и наше Песчаное озеро. Выпрыгнув из домодельных, на лямках, штанов, я с лихого разбегу ныряю в прогретую солнцем воду.
Мама, подоткнув подол за пояс, заходит на мелководье с одной стороны прибрежных мостков и драит половики булыжником хозяйственного мыла и щёткой. Я становлюсь с другой стороны портомойни и ковшом споласкиваю с них мыльную пену. Исподтишка задираю маму, брызгая на неё водой, она взамен уловчается мазнуть мне мыльной щёткой по губам.
Мы взахлёб смеёмся друг над другом, и работа наша тормозится.
Потом в четыре руки отжимаем отяжелевшие дорожки и расстилаем их сушить на зелёном берегу. Меня снова разбирает беспричинный смех, мокрые вёрткие половики выскальзывают из ладоней, мама притворно сердится. В завершении всех трудов мы блаженно откидываемся на тёплую ласковую траву, смежив веки от яростного в зените солнца.
– Уф-ф! – Мама отирает косынкой потное лицо. – Как скоро мы управились. Без тебя, сынок, я бы до вечера полоскалась. Ты мой драгоценный помощник и моя надежда. Я верю, когда ты вырастешь, станешь настоящим мужчиной! И да будет так! Давай, может, окунёмся напоследок?
И, не дожидаясь ответа, сбрасывает мокрый сарафан, заходит в воду и размашисто загребает к камышам. Я с берега наблюдаю её заплыв. Плывёт неспешно, крутясь со спины на живот, буквально купаясь в шёлковой воде и томном блаженстве. Но вот она выходит из озера, держа в ладони, словно фарфоровую чашку, снежно-белую кувшинку. Солнце тончайшим золотом обливает её стройную фигуру. Мерцают звёздные капли, стекающие с плеч, рук и ног. Умиротворение и глубинный покой излучают её глаза. Резко качнув головой, она отбрасывает мокрые кудри за спину, сыпанув серебряным шлейфом брызг. Беспечно, почти по-детски, улыбается и машет мне рукой…
Тихое, неведомо откуда взявшееся счастье окутывает мою голову. Тугой, удушливый ком подступает к горлу, и я вскидываю глаза прямо к солнцу, чтобы высушить подступившие слёзы и мама их не заметила.