Валерий Лонской – Оркестровая яма. Рассказы (страница 9)
Когда выпили и закусили, я спросил у Маношина:
– Сколько ж тебе стукнуло?
– Сколько стукнуло, все мои… – огрызнулся он. Он все еще не мог простить мне напоминание о крысе.
– Не хочешь – не говори, – взмахнул рукой Никодимов, не желая обострять ситуацию.
– Между прочим, – вспомнил я, – завтра собрание… Начальник цеха предлагал мне выступить, я отказался.
– Собрание? По какому поводу? – проявил интерес Никодимов.
– Петрович сказал: будем осуждать войну в Ираке…
– Хорошее дело… – задумчиво проговорил Никодимов. И было неясно, то ли он поддерживает идею такого собрания, то ли относится к ней с иронией.
– Мне, скажу я вам, все эти войны с арабами – по барабану! – заявил я.
– Я всегда подозревал, что ты, Васька, легкомысленный мужик! – констатировал Маношин. – Там детей убивают, женщин…
– Вот-вот, – хмыкнул я. – И начальник цеха про то же… Выходит, ты с ним заодно. А он кто? Он – один из тех, кто нас эксплуатирует! Кто на нас бабки зарабатывает! Они, понимаешь, лоб… лобстеров жрут на Барбудах, а мы в пельменных мучаемся!
– Почему – на Барбудах? – не понял Никодимов. – Может, на Бермудах?
– Если бы все были такие, как ты, Кобелев, равнодушные, – сказал Маношин, – мы бы войну с немцами точно просрали б…
– Если бы не твой день рождения, – рассердился я, – я бы…
– Ты что, Кобелев, обиделся? – невинно спросил он, заткнув меня моим же оружием.
Никодимов, утративший некоторую твердость в движениях, вытащил из сумки вторую поллитру. Хрустнул винтом, откручивая пробку.
– Пора, – сказал он. – Чтоб процесс не прерывался… Живи долго! – Он чокнулся со стаканом Маношина.
Маношин добродушно кивнул. Поднял свой стакан.
Выпили.
– Щас, мужики, – сказал Никодимов, словно вспомнив о чем-то.
И, вынув из кармана брюк мобильный телефон, ушел куда-то за пределы моей видимости, чтобы, вероятно, не мешать ни нам, ни себе.
Некоторое время мы сидели молча.
– Вот ты мне скажи, – заговорил Маношин, – если здесь, к примеру, случится пожар…
– Ну. – Мне было непонятно, с чего это вдруг он заговорил о пожаре.
– И в огне погибнут люди…
– Ну.
– Чего «ну»? Здесь наши, заводские… Вон Табунов, Колька Кирпичников… Рожин! Скажи: тебе будет жалко их или нет?
«Ах вот он о чем, – подумал я. – Все по поводу крысы не может успокоиться».
– Будет жалко, – сказал я.
– Ну вот! – обрадовался он. – Женщины и дети в Ираке – такие же живые люди… Их так же жалко!
– Если ты такой трепетный, Маношин, вот ты и выступи на собрании! Спой там про ужасы войны!
– Я к речам не приучен, – повел головой Маношин, – а то бы, конечно… – И погладил подбородок пальцами.
– Во! Все вы только за столом права качать умеете, – сказал я.
Никодимов не появлялся (что он там, бабу вызванивает?), а выпить снова хотелось. Я достал из-под стола бутылку, налил Маношину и себе.
Маношин не возражал – тоже, вероятно, душа требовала.
Выпили. Я дожевал свой черствый пирожок, Маношин – свой. Я так и не понял, какой дрянью их начинили.
– Я тебе так скажу, – заговорил я, – случись здесь пожар… Пусть все сгорят к чертовой матери! Алкашня! Только воздух чище станет!
Маношин оторопел. Он был уже пьян, но не утратил умения удивляться.
– Вот е! А ты, блин, кто? Из той же породы! Вторую бутылку пьешь!
– Вот и нет! Не из той же породы! Я прикидываюсь таким… Я – скрытый ученый, если хочешь знать… Я изучаю ваши гнилые нравы!
Я вдруг отчетливо осознал, что я здесь, в этой пельменной, чужой. И не только в пельменной. В этой промзоне, в этом городе. В этом мире! Мне вдруг ясно открылось, что я – человек с другой планеты, направленный сюда изучать местную жизнь, которая представлялась мне сейчас отвратительной, наподобие съеденного минуту назад пирожка. Но признаться Маношину в том, что я – инопланетянин, я не хотел. Я чувствовал свое превосходство и наслаждался им в полной мере.
– Так что пусть оно все горит огнем! – заключил я. – И Ирак твой, и эта пельменная! Не жалко!
– Какой ты, на хрен, ученый?! – Брови Маношина сошлись на переносице, он не мог и не хотел принять сказанное. – Ты такой же, как и мы! Ничуть не лучше! Пьешь даже больше меня!
– Я эксперименты над вами ставлю! Вы для меня подопытные кролики! Кро-ли-ки!
– Чего?! – нахмурился Маношин, запутавшись окончательно в моих речах. Руки его сжались в кулаки.
– Ты что, обиделся, Маношин? – спросил я невинно. – Зря!
Мне нравилось, что он выходит из себя. Ведь я – инопланетный профессор, а он – земной подопытный кролик.
Не знаю, как бы развивался наш разговор дальше, но тут появился Никодимов. В руках он держал графин с водкой и порцию пельменей, щедро политых по краю тарелки кетчупом, похожим на густую кровь.
– Пельмени? – удивился Маношин. Его внимание полностью переключилось на Никодимова. – Откуда? Эта же фря сказала, что пельмени кончились…
– Уговорил ее, сварила остатки, – сообщил с победным видом Никодимов, усаживаясь на свое место. – И водки взял сразу, чтобы потом не бегать…
«У этих, подопытных, в жилах – что-то наподобие этого кетчупа…» – отметил инопланетянин во мне, разглядывая огненно-красный соус. Я ткнул вилкой в пельмени, наколол одну штуку и, обмакнув в кетчуп, сунул ее в рот.
Никодимов извлек бутылку из-под стола.
– Так вы уже почти допили… Человек, можно сказать, на минутку отлучился, а они… Лихо!
– Не плачь, девчонка, пройдут дожди! – сказал Маношин. – Хочешь, мы тебе персональную поллитру купим?
– Зачем мне персональная? – отказался Никодимов. – День рождения у тебя, а не у меня…
Он, как и мы, уже забыл, что пришли-то мы в пельменную просто так посидеть – без повода. А повод уж после появился.
Никодимов разлил по трем стаканам остаток водки из бутылки. Убедился, что этого мало для нормальной дозы, добавил из графина.
Все молча выпили. Вроде поздравительные слова были сказаны ранее и добавить было нечего. Закусили.
– Люблю я вас, братцы… – сказал Никодимов с увлажнившимся взором. Оглядел зал пельменной, густо наполненный людьми, умилился. – У меня иногда бывает такое чувство… что я люблю всех вокруг… Все человечество!
«Прикидывается! Запутывает следы…» – отметил сидящий во мне скептически настроенный инопланетянин.
– Как это – все человечество? – спросил Маношин. – Целиком, что ли?
– Представь себе, целиком!
– Не понял… Можно любить кого-то конкретно… Жену, мать, ребенка… Но всех – это ты, брат, хватил!
Я и инопланетянин во мне были целиком согласны с Маношиным.
– Ты вот скажи, сколько тебе исполнилось? – спросил умиленный Никодимов, обращаясь к Маношину.