Валерий Лонской – Оркестровая яма. Рассказы (страница 8)
– Какие планы? – спросил Никодимов, мой знакомец, рыжий, веснушчатый, худой как жердь рабочий из соседнего цеха, когда мы оказались после смены рядом на пути к проходной.
– В оперный театр иду… – заявил я глубокомысленно.
– Значит, в складчину будешь, – констатировал Никодимов. – Нужен третий – для полноты компании!
– А тебе что, со мной неинтересно? – сухо поинтересовался я.
– Интересно. Но с третьим – интереснее! – И тут он увидел в двух шагах впереди Маношина. – Маношин! – позвал он. – Третьим будешь?
Маношин оглянулся. Придирчиво, словно пограничник в аэропорту, сверяющий фотографию в паспорте с его владельцем, оглядел Никодимова и меня и, когда я решил, что он откажется, не простив мне безразличного отношения к погибшей крысе, согласился.
– Куда пойдем?
– К Нинке – в пельменную, – предложил Никодимов. – Куда ж еще…
Больше никто не проронил ни слова. Предстоял содержательный вечер, и каждый из нас не спешил до срока выплескивать в речах наболевшее.
Молча зашли в магазин. Так же молча, сложив купюры, купили две поллитры. И только когда вошли в пельменную, Никодимов произнес первые слова.
– Нин! – обратился он к буфетчице. – Три порции пельменей с кетчупом!
– Пельменей нет! – заявила Нинка, плотно сбитая, грудастая, с решительным выражением лица, с короткой стрижкой на современный манер.
– Как нет? – удивился Маношин. И лицо его стало таким, каким оно было во дворе, когда он пялился на мертвую крысу. – А вывеска «Пельмени» тогда с какого боку? – заносчиво поинтересовался он.
– С такого! Все подъели сегодня, а дополнительно сырье не подвезли… – объяснила Нинка. – Праздник, что ли, какой нынче? Народ так и жрет!
Пельмени, следует сказать, здесь в пельменной не готовили, их только варили, извлекая из фабричных пачек и бросая в котел с кипящей водой. И делала это худая, высушенная как вобла сорокалетняя баба Евдокия. Некрасивая, задумчивая, себе на уме. Как утверждали знающие люди, охотница до однополой любви. Были опасения, что она и отраву может при случае в котел плеснуть, не испытывая любви к мужскому сословию. Но вариантов не было. Пельменная была единственной точкой питания возле промзоны, и все работяги, сознательные и несознательные, желавшие выпить, тянулись сюда.
– Могу предложить овощной салат… Есть холодец, пирожки… Вы же все равно не есть пришли, а закусывать! Пользуетесь моей добротой – свою водку несете! Другая б давно вас за дверь выставила!
С Нинкой не стали спорить. Незачем. Мне так она даже нравилась со своей показной строгостью. По сути же – ей все было до лампочки. Она знала, что когда пришедшие свое выпьют, добавлять будут из ее запасов.
В общем, взяли два салата, порцию холодца, три черствых пирожка – кажется, с капустой. Ну и три фиолетовых фруктовых напитка в стаканах. Пустые стаканы Нинка не давала никому, чтоб спиртное брали у нее. Исключение делала только для технолога Андрусевича, заходившего к ней изредка со своим коньяком. Видимо, в силу личной симпатии.
Прошли к свободному столику у окна – его только что освободили два каких-то небритых молокососа, распивавшие портвейн под картофельные чипсы.
– Эй, студенты! – бросил им вслед Никодимов. – Мусор за собой надо убирать!
Те вяло отмахнулись и направились к выходу.
Пока мы пристраивали свои тарелки на столе, подошла Евдокия с пустым подносом. Забрала грязные стаканы и скинула на поднос целлофановые пакеты из-под чипсов. Глянула на нас угрюмо. Протерла сальной тряпкой стол.
Не садясь, Никодимов и Маношин залпом выпили фиолетовое содержимое своих стаканов, спеша освободить их таким образом для водки. Делали это стоя, видимо, для того чтобы дрянь эта фруктовая быстрее проскочила в желудок. Я последовал их примеру. Потом все присели к столу.
Никодимов вынул из пластиковой сумки с пестрой картинкой на лицевой стороне первую поллитру.
– Ну… – сказал он, наполнив на треть все три стакана, оказавшиеся в центре стола возле одиноко стоявшей солонки.
– Будем! – сказал Маношин.
Дружно выпили. Жаркая погода на улице не смущала и не пугала тем, что от выпитого может быстро разморить.
Вкус водки был каким-то неприятно резким, и я поспешил сунуть в рот кусок холодца, подцепив его вилкой. Он оказался не лучше.
– Почему эту гадость называют холодцом? – спросил я, прожевав безвкусное крошево в желе. – Он же совсем не холодный! С таким же успехом его можно было назвать «леденцом» – от слова «лед»… Или «варенцом» – от «варево»…
– Не парься! – сказал Никодимов философски. И снова плеснул в стаканы, а бутылку убрал под стол.
Обе женщины, работавшие в пельменной, прекрасно знали, что каждый второй приходит со своей водкой, но держать открыто бутылку на столе посетителям не полагалось. И завсегдатаи следовали этому правилу: закончив провизорские действия, тут же убирали бутылку под стол.
Маношин поднял свой стакан, заглянул в него.
– Между прочим, – сказал он задумчиво, – у меня сегодня день рождения…
– Да что ты! – встрепенулся Никодимов. – Чего ж ты молчал?
– А сказал бы, что тогда? – криво усмехнулся Маношин. – Ты бы третью бутылку прикупил?
– Мы б тебе подарок сочинили, – вступился я за Никодимова. – Я тут недавно отличный перочинный нож видел!
– Зачем он мне?
– Колбасу резать!.. Или купили бы настольную лампу, чтобы перед сном книжки читать!
– Что я, школьник, чтоб перед сном книжки читать? – поморщился Маношин. – «Мчатся бесы, вьются бесы…» Последний раз я книжку лет пять тому в руки брал…
– Ты что, обиделся? – спросил я. И пояснил: – Дареному коню, между прочим, в зубы не смотрят!
– Верно! – поддержал Никодимов.
– Вы так говорите, будто вот она лампа – здесь! – Маношин ткнул пальцем в солонку и вновь поморщился. – Спасибо за подарок! – добавил он язвительно. И выпил свою водку.
– За тебя, брат! – Мы с Никодимовым выпили тоже.
Никодимов откусил от пирожка, задумчиво пожевал.
– Так не пойдет!
Он сорвался со своего места и направился к буфетной стойке. Посовещавшись о чем-то с Нинкой, вернулся оттуда с победным видом, держа в руках плитку шоколада «Золотой ярлык».
– Вот. Это тебе! – сказал он, кладя шоколад перед Маношиным на стол. – От нас!
– Спасибо, – потеплел взглядом Маношин. – Я вас и без этого люблю…
– Мы тебя награждаем… за твои человеческие качества! – не мог успокоиться Никодимов. – Ты теперь обладатель «Золотого ярлыка»! Понял? Ни у кого такой награды нет, а вот ты имеешь!
– Какие ж у меня такие качества? – растаял Маношин.
И сам потянулся рукой под стол – за бутылкой. Нашел ее на ощупь, извлек из-под стола, налил нам и себе.
– Ты не злой, справедливый… – Никодимов замялся, подыскивая нужные слова, – выпитая водка уже давала себя знать.
– Жалостливый! – подсказал я, вспомнив лицо Маношина, когда он глядел на раздавленную крысу. И пояснил Никодимову: – Он животных любит… Сегодня крысу пожалел.
– Кого? – переспросил Никодимов.
– Крысу. Ее электрокар переехал. Беда!
– Не понял! Это ж не собака и не кошка?
– Кобелев! – туманно взглянул на меня Маношин. – Болтаешь много!
Я не понял, что его так задело.
– Ты что, Маношин, обиделся? – спросил я.
– На таких не обижаются! – ответил он.
И, придвинув к себе тарелку, начал тыкать вилкой в салат.
Но Никодимова тема крысы заинтересовала серьезно.
– Слушай! – сказал он, обращаясь к Маношину. – Я не знал, что ты такой ботаник… У меня дочка, школьница, белую крысу дома держит… Так ты скажи, я ее тут же тебе организую!
– И ты не лучше Васьки! – помрачнел Маношин. – Налей… – И придвинул Никодимову свой стакан.
Тот достал бутылку, болтанул ее, проверяя, сколько там осталось, и разлил остаток по стаканам. С первой бутылкой было покончено.