Валерий Лонской – Оркестровая яма. Рассказы (страница 7)
– С какой целью? – спросил милиционер с брюшком. – Рассказывай.
– Видите ли… Тут один посетитель выпил коктейль…
Милиционер с брюшком поморщился:
– На то и бар, чтобы люди здесь выпивали…
– Но выпив, он взлетел под самый потолок… – Толстяк осекся, понимая, что его слова для милиционеров, не заставших висящего в воздухе Цыганова, выглядят в лучшем случае глупой выдумкой, в худшем – бредом психически нездорового человека. – Вот… взлетел… – повторил он, теряясь. – Надо выяснить, что он пил…
– Куда взлетел? – не понял милиционер болезненного вида.
– Туда, – толстяк указал на потолок. – И висел там больше часа.
Оба милиционера воззрились на потолок и, ничего там не обнаружив, перевели взгляд на толстяка.
– Он что, бредит? – спросил милиционер с брюшком, обращаясь к присутствующим.
– Видимо, – поспешил с ответом Чирьев.
– Или выпил лишнего?
– И это возможно! – подтвердил хозяин бара.
– Нет, нет, – засуетился толстяк, – только что там висел человек. Приди вы пятью минутами ранее, вы бы увидели его… Ну, подтвердите мои слова, друзья! – вскричал он, обращаясь к сидящим за столиками.
Пьющие за столиками люди как-то не спешили подтверждать слова толстяка. Что-то их удерживало от этого. Может, нежелание связываться с милицией, да еще в нетрезвом виде, или просто не хотелось вмешиваться. Ну, висел человек под потолком, а теперь его нет, и чего пузыри пускать по этому поводу?
– Что же это вы!.. – махнул рукой толстяк, разочарованный поведением посетителей бара. – Как же так? Вы же видели, что он висел!
Милиционеры переглянулись: самим его забрать или вызвать машину из психушки?
– Вы его не слушайте! – заявил Чирьев. После того как Цыганов свалился на пол и его увели, к бармену вернулась его былая наглость. – Он, между прочим, похитил у меня два бокала! Загляните к нему в портфель.
– Покажите портфель, – потребовал милиционер болезненного вида. – Что там у тебя? – И гаденькая гримаса на его лице стала еще гаже.
– Я не похищал. А взял бокалы на экспертизу, чтобы выяснить, что бармен туда наливал… И заплатил за эти бокалы!
– Он, вероятно, думал заплатить и не заплатил, – заметил уверенным тоном хозяин бара, хотя не присутствовал во время сцены, когда толстяк расплачивался за бокалы.
– Портфель! – потребовал милиционер болезненного вида.
Толстяк подчинился, протянул портфель.
Милиционер болезненного вида открыл портфель, заглянул туда и, обнаружив в нем бокалы, так повеселел лицом, словно выиграл в лотерею крупную сумму.
– Ну вот, – сказал он, – бокалы здесь – в лучшем виде!
– Я за них заплатил, – упорствовал толстяк.
– А чек есть, что ты их оплатил? – спросил милиционер с брюшком.
– Чека нет, – признался толстяк, понимая, что допустил оплошность.
– Значит, поехали в отделение, будем разбираться там, – сказал милиционер с брюшком.
И тут в разговор вмешался хозяин бара. Будучи человеком хитрым и весьма искушенным по части поведения в щекотливых ситуациях, он решил, что следует замять дело.
– Я его прощаю, – сказал он, обращаясь к милиционерам. – Пусть вернет бокалы и убирается отсюда! – И повернулся к телохранителю: – Вышвырни его за дверь!
Милиционер болезненного вида извлек бокалы из портфеля, поставил их на стойку бара. Портфель вернул толстяку.
Чирьев тут же убрал бокалы в мойку: мало ли что.
Телохранитель двинул широкими плечами, словно разворачивающееся судно, ухватил толстяка под локоть и поволок к выходу. Тот не сопротивлялся.
Мрачный Боря, глядя вслед уходящим, протяжно вздохнул, поглаживая небритую влажную щеку:
– Нет правды на земле!..
И неспешно допил свою водку.
День рождения Маношина
Вызывает меня начальник цеха и говорит:
– Завтра собрание. Ты должен выступить.
– Зачем? – спрашиваю.
– Не «зачем», а «с какой целью»! – поправил он. – Поддержать заявление правительства против войны в Ираке.
– Уволь, – говорю, – Семен Петрович, не могу! У меня со словами нелады – разбегаются точно куры, когда их шуганешь… И потом, пусть воюют, кому охота.
– Ты вдумайся: что ты говоришь, Кобелев! Там гибнут женщины, дети!
– Речистые пусть выступают… Мудрецов, к примеру. Он как по писаному шпарит, гад!
– Мудрецов в прошлый раз выступал, когда у нас с Молдавией нелады были – по качеству молдавского вина… И в позапрошлый раз он тоже речь держал…
– По поводу вина и я бы выступил, – говорю, – а еще лучше продегустировал бы пару бутылок, чтобы понять, насколько оно хреновое!
– Несознательный ты человек, Кобелев! – нахмурился начальник цеха. – Ладно! Как ты, так и я! Больше на меня не рассчитывай! Ни когда два дня за свой счет захочешь взять, ни когда денег до зарплаты занять потребуется!
– Ты что, обиделся, Петрович? – спрашиваю.
– Нет! – говорит и голову воротит в сторону, словно от меня нечистотами попахивает. – Иди, работай!
Обиделся, конечно. Но я-то ему не профессор, чтобы с речами перед народом красоваться. Ладно, переживет!
Иду через двор к себе на участок. Вижу: стоит Маношин из компрессорной и разглядывает что-то лежащее на асфальте. И на лице у него при этом мучительная гримаса, точно его лишили премиальных.
– Ты чего? – спрашиваю.
– Вот, – кивает вниз, – крыса под электрокар угодила…
– Ну?
– Всмятку. Как яйцо!
Посмотрел на асфальт. Действительно, крыса. Мертвая. Кровь, кишки наружу!
– Одной тварью меньше! – говорю.
Он хмуро посмотрел на меня и говорит:
– Все ж – живая душа… Жестокий ты человек, Кобелев!
– Так это ж крыса! – возмутился я. – Рассадник заразы! Случись с тобой подобное, они, между прочим, переживать не станут! Отгрызут тебе полноги и утащат в свой крысятник на потеху!
И я отчетливо представил себе, как несколько жирных крыс отгрызают у Маношина ногу и волокут ее через двор в одну из своих нор.
Видимо, и Маношин представил эту жуткую картину. Сплюнул, выругался… И пошел, не оглядываясь, к себе в компрессорную.
– Ты что, обиделся, Маношин? – крикнул я ему вслед. – Зря!
До окончания рабочей смены оставалось чуть больше двух часов. Все плавилось от жары. Но станок не выключишь!
Не знаю, как Маношину, мне же эта раздавленная крыса мешала работать, время от времени появляясь перед взором. Черт! Лучше б я ее не видел и прошел в ту минуту мимо.