Валерий Лонской – Оркестровая яма. Рассказы (страница 11)
Я почувствовал, что он что-то задумал.
– Конечно, как хочешь… – подтвердил Никодимов, довольный тем, что дарение состоялось.
Маношин сидел некоторое время без движения, тупо взирая на клетку и ее обитательницу. Потом поднял голову и посмотрел вокруг. Взгляд его задержался на буфетчице.
– Ну, что? Еще по одной? – спросил Никодимов, огладив круглый бок графина.
Но Маношин его уже не слышал. Он резко поднялся и, слегка покачиваясь, пошел от стола.
– Маношин, ты что, обиделся? – сказал я ему вслед. – Надо же допить!.. – Инопланетянин был полностью с этим согласен.
Маношин подошел к буфетной стойке.
– Нин! – позвал он буфетчицу и, когда та повернулась к нему лицом, сказал: – Хочу сделать тебе подарок…
Клетку он держал пальцами за прутья, касаясь ею своего колена, и Нинка через стойку не видела, что у него в руках.
– С чего это вдруг? – спросила она сухо. – Я тебе не любовница, а ты мне не брат, чтоб подарки делать!
– А все равно хочу, – упрямо заявил Маношин. – У меня к тебе симпатия… Я человек и ты человек, хоть и при строгости! Мы ж не инопланетяне какие, чтоб чураться один другого…
Нинка с подозрением оглядела его, не понимая, к чему он клонит.
И тут Маношин водрузил на прилавок клетку со свинкой.
«Ну, сейчас будет дело под Полтавой!» – сказал мне инопланетянин или я ему – в общем, без разницы.
Потрясенная Нинка в первое мгновение не могла вымолвить ни слова, а потом завизжала, точно ошпаренная свинья.
– Ты что, совсем упился, хрен моржовый! Ты соображаешь, куда ты ставишь эту гадость?! Здесь продукты, еда – люди есть будут! Лечись, сволочь! Совсем мозги от водки заклинило.
Она хотела сбросить клетку с прилавка, но Маношин не давал ей это сделать, крепко держа клетку обеими руками.
– Ты посмотри, посмотри, она же нежная! – объяснял он. – Она будет тебе нервы успокаивать!
– Кончай творить зверство, пьянь! – орала Нинка. – Дуська, вызывай милицию! Убери крысу, гад, кому говорю?!
Евдокия достала мобильный из кармана передника и стала набирать номер.
– Надо помочь Маношину, – вскочил я, – пока мужика не повязали…
Никодимов, сидевший к буфетной стойке спиной, не видел происходящего и не понял, почему там затеялись крики, но как верный товарищ последовал за мной.
– Нинк! Нинк! Нинк! – запричитал я, пытаясь остановить разбушевавшуюся буфетчицу, колотившую Маношина по рукам половником, которым они с Евдокией обычно вылавливали из котла сваренные пельмени. В эту минуту он оказался у нее под рукой.
Нинка остановилась и воззрилась на меня, решив, что я явился, чтобы утихомирить товарища.
– Нинк… – сказал я примирительно. И добавил, желая переключить ее внимание: – Стрижка у тебя больно хороша – современная! А пирсинг на животе есть?
Нинка побелела от ярости.
– Еще один идиот! – И крикнула в зал: – Эй, алкаши! Наведите порядок, иначе я закрою лавочку и выставлю вас всех вон! – И она вновь рубанула половником по рукам Маношина. – Убери свою вонючку!
Бедный Маношин не мог понять, чем буфетчице не по душе его подарок. Он же от чистого сердца! Да и животное славное, с белой спинкой и розовым носиком.
Перепуганная морская свинка, решившая, что ей пришел конец, отчаянно металась в своей клетке.
– Нинк! Покажи пирсинг! – требовал инопланетянин во мне.
Никодимов вырвал из рук Нинки половник – он не мог позволить, чтобы били его приятеля.
– Нина! Ты чего себе позволяешь? Руки на рабочий класс распускать негоже! Даже если он неправ! – увещевал Никодимов.
– Пусть крысу, гад, уберет с прилавка!
– Это морская свинка!
– Тем более!
К буфетной стойке стали подтягиваться завсегдатаи пельменной.
– Мужики! Не будем злоупотреблять!.. – потребовали они, обращаясь к нам. – Нам сюда еще ходить и ходить!..
«Все-таки надо проверить: есть у нее пирсинг или нет?» – сказал инопланетянин, призывая меня быть активнее.
Подошел круглолицый, лысый Банкин из механического, пользовавшийся авторитетом у местной публики за то, что когда-то «на заре туманной юности» выбил капитану милиции два передних зуба и получил за это три года условно. По его красному лицу было видно, что он уже взял хорошую дозу.
– О чем сыр-бор? – деловито поинтересовался он.
– Я ей подарок сделал… – сказал Маношин, все еще удерживая клетку на прилавке.
– Какой?
– Морскую свинку подарил… от чистого сердца!
– Зачем?
– Она женщина одинокая – чтоб веселее было…
– Я не одинокая! – вскричала возмущенная Нинка. – У меня муж есть… Гражданский! Не вам чета!
– Нинк, ты что, обиделась? – спросил я. – Зря! Покажи лучше пирсинг!
– Какой пирсинг! – выкрикнула Нинка, ставшая красной от перевозбуждения. – Может, для тебя еще и грудь оголить, похабник!
– Это лишнее! – признался я.
– Давай, мужики, разойдемся! – сказал рассудительный Банкин. – По-хорошему!
Ни Маношин, ни я с «пирсингом» не хотели уступать. Мы с инопланетянином даже перегнулись через прилавок, желая добраться до Нинкиного живота, задрать блузку и увидеть пупок.
Тут уж заводские пришли в движение и потянулись к нам, желая дать острастку. Когда нас оттащили от прилавка, в дверях появились три милиционера – потные, с красными от жары лицами. «Ну, что тут у вас?» Им хватило минуты, чтобы понять, кто зачинщик беспорядков. Нас троих повязали и отвезли в отделение, прихватив в качестве вещественного доказательства клетку с морской свинкой.
«Надо улетать!» – мелькнула в голове мысль.
И я представил происходящее сверху. Как если бы глядел вниз с высоты пятиэтажного или даже десятиэтажного дома. Ничтожные людишки! Жалкие пьяницы! Погрязшие в житейских мелочах! Лишенные высоких стремлений и больших чувств!.. Я чужой, чужой среди них! Верните меня на мою планету! Верните! Там девицы не ведут себя столь мерзко, если их просят показать пирсинг… И вдруг неожиданная мысль остудила меня: а если на моей планете девицы совсем другие? Зеленые, к примеру, с четырьмя сиськами! И прыгают они по земле наподобие пауков или саранчи! А может, они похожи на морских свинок?! И сидящая в нашей клетке – одна из них, не успевшая облачиться в человеческую кожу. Боже!
От ужаса у меня поплыло в глазах… И я провалился в темноту.
Утром я проснулся в вытрезвителе. Один. Куда судьба определила моих товарищей, осталось загадкой. Мучила головная боль, на душе было мерзко. Инопланетянин, как я сообразил, куда-то смылся. Видимо, не хотел валяться на казенной койке – не по чину ему! А может, обиделся? Черт с ним!
Селедка
Проститутку звали Селедка. Это была высокая худая девица лет двадцати пяти, опрятно одетая, с миловидным лицом. Может, за худобу ее и прозвали Селедкой. В ней не было ничего вульгарного, присущего женщинам ее профессии, скорее в ее манерах был даже какой-то аристократизм. Работала она одна. То есть без прикрытия. Не единожды хотели ее оседлать разного рода сутенеры – не удалось. И они как-то отстали.
Каждый вечер Селедка с напарницей или одна выходила на свою точку на Тверской-Ямской поблизости от художественного салона и поджидала клиентов. Вела она себя сдержанно, на проезжую часть не выскакивала, а стояла у края со скучающим видом и ждала, когда какой-нибудь обладатель крутой иномарки обратит на нее внимание и остановится. Публику, разъезжающую в «жигулях» и «ладах», Селедка игнорировала. И когда такая машина притормаживала рядом, она отворачивалась в сторону, словно она не из тех, кто торгует собой, а просто ждет кого-то из своих знакомцев.
Однажды какой-то парень с пролетарским скуластым лицом тормознул рядом и, высунувшись из «жигулей», позвал ее:
– Эй! Моника Беллуччи! Подойди!
– Зачем?
– Ты же клиентов ждешь?
– Ты мне не клиент! – заявила Селедка и отошла в сторону.
– Это почему же? – поинтересовался парень в «жигулях».